ХАРБИН

Под асфальт сухой и гладкий, 
Наледь наших лет, 
Изыскательской палатки 
Канул давний след... 

Флаг Российский. Коновязи. 
Говор казаков. 
Нет с былым и робкой связи, — 
Русский рок таков. 

Инженер. Растегнут ворот. 
Фляга. Карабин. 
"Здесь построим русский город, 
Назовем — Харбин"
Милый город, горд и строен, 
Будет день такой, 
Что не вспомнят, что построен 
Русской ты рукой. 

Пусть удел подобный горек — 
Не опустим глаз: 
Вспомяни, старик-историк, 
Вспомяни о нас. 

Ты забытое отыщешь, 
Впишешь в скорбный лист, 
Да на русское кладбище 
Забежит турист. 

Он возьмет с собой словарик 
Надписи читать... 
Так погаснет наш фонарик, 
Утомясь мерцать!

Это отрывок из стихотворения талантливого харбинского поэта,
офицера царской армии Арсения Несмелова (1889-1945 )
 
 
 

 

 

Н. Н. Смоленцев-Соболь. Русский штык.

Журнал Верность Фонда памяти блаженнейшего митрополита Антония.

 

 

РУССКИЙ ШТЫК

Николай Смоленцев-Соболь

Одну вещь я храню все годы моего изгнания-спасения - штык, каких давно уже нет на вооружении ни у одной армии в мире. Длинный, четырехгранный, на вершине от старых заточек уже стертый, на другом конце со специальным хомутиком, которым он когда-то крепился к винтовке.

Он попал ко мне малообъяснимым, но закономерным путем. Со временем начинаешь понимать, что все, не поддающееся объяснению, может считаться закономерным.

В 1996 году я работал на мебельщика Чака Хоффмайстера. Собственно, работал - громко сказано. Чак был мебельщик от Бога, немецкая кровь, порядок, трезвость мысли и расчета, старательность и аккуратность. Что ему понравилось во мне, это, может быть, то, что я учил английский. До меня через него прошло не меньше четырех-пяти русских мужиков, и все упорно отказывались выучить хотя бы две-три фразы. Чак принял меня на посмотр, а через два дня сказал своей помощнице Морин: «Но он... говорит по-английски!» Морин пожала плечом. Здесь не принято спорить с боссом.

В качестве высшего уважения к моему старанию Чак обязался заезжать за мной в определенное место, на Толстовскую Ферму. Туда меня доставляли знакомые ребята, которые потом ехали ремонтировать дома в Рокландском графстве. Вечером, после работы, Чак или Морин привозили меня обратно на Толстовскую Ферму, которая представляла собой акров сто ухоженной земли, с домиками, старыми корпусами дома для престарелых, церковкой, аллейками, которые были обсажены кленами и березками.

По этим алеейкам иногда бродили обитатели дома престарелых, светлоглазые старухи, говорящие по-русски твердо и четко, был один священник на пенсии, сморщенный недугом старик в черной камилавке, иногда проходила полная женщина средних лет, как мне сказали, делопроизводительница в том же самом доме для престарелых, было несколько поляков, которые работали на кухне и по уборкам, народец мордатый, куркулистый, нелюдимый, себе на уме, не идущий на контакт.

Обычно я садился на скамеечку и ждал, бывало по два-три часа, пока ребята подберут меня по пути домой. Конечно, нужна была машина. Но на кукиш не купишь, а я только что выпал в осадок в этой стране, поболтался там и сям, но меня быстро надоумили: забудь про честь и славу, почет и уважение, текущее ниоткуда бабло, жизнь в долг и радости забесплатно. Здесь надо вкалывать. И терпеть. И снова вкалывать. Только потом, если повезет, сможешь прокатиться по скоростному шоссе на собственном «корвете».

Приглядевшись к самим американцам, я понял, что так оно и есть. И потому сильно не выпендривался, а сидел и ждал, когда битый рабочий вэн вывернет на аллейку и темный в шоколад от загара Мишка Байда посигналит мне. Если мне надоедало сидеть, я гулял по алеейкам, здороваясь с обитателями Фермы. Однажды забрел подальше, и обнаружил еще три барака, составленных буквой П, с клумбой нарциссов насреди.

Лысина этого старика говорила сама за себя - от старости у него уже и волосы не росли. Но он упорно ходил по периметру вокруг барака, опираясь на сучковатую палку. Таких палок американская промышленность не выпускала. Это была характерная русская палка - отполированный ладонями дрючок со стоптанным концом.

С такой же палкой последние годы своей жизни передвигался мой прадед, Иван Леонтьевич. Своим дрючком он, бывало, ловко тыкал гусака, который все норовил ущипнуть меня за ляжку. Им же орудовал в палой хвое, обнаруживая семейки маслят или притаившийся груздок под осиновым листом.

Его же использовал Иван Леонтьевич однажды в споре с каким-то начальником в кожаном плаще - ткнув того в лоб да матюкнувшись вдобавок. Начальник будто бы споткнулся и клюнул носом в навозную кучу. Потом приехал мой отец, забрал меня вместе с прадедом - участок земли, которым питался Иван Леонтьевич, все равно обрезали по самую черемуху на углу. Этой черемухой я, помню, набивал рот и потом сплевывал черные косточки вместе с кашицей вниз, на гусака.

-Хорошая палка, - сказал я в первый вечер, поздоровавшись с лысым стариком.

-Ничего, - ответил он. - Крепкая.

Через три дня я опять столкнулся с ним, уже на повороте, недалеко от старой арочной кладки. Он прищурился, посмотрел мне прямо в лицо и задрал подбородок.

-Здравствуйте, - сказал я.

-Здравствуй, мил-человек, коль не шутишь, - ответил он скрипуче и пошел вдоль аллейки.

Я подумал, что он меня не узнал. Но когда спустя еще два дня (в субботу и воскресенье Чак не работал, и у меня это были выходные), в понедельник я опять сидел на скамеечке, вдруг его худая, мослатая фигура появилась рядом.

-Чего не был в церкви на службе? - спросил он.

-Не на чем приехать, - сказал я.

-А сам православный ли?

-Православный, - сказал я.

-Вэн ждешь? - спросил он.

Я удивился. Значит, давно меня заприметил и выяснил, что я тут делаю.

-Жду.

-Твой вэн приедет через час, не раньше, поди. Пойдем-ко, попьешь чайку с устатку.

Я остолбенел. Он говорил на наречии, в чем-то схожем с моим вятским говорком, с ясно слышимым приокиванием, с давно словно бы позабытыми словечками и вставочками. Эти «поди» да «ко», да «знашь ли».

-Сам-от откуда?

Мы медленно пошли по алеейке.

-С России.

-Это я прокумекал. Откуда с России-то?

-С вятской сторонки.

-А-а, -сказал он. - Земляк, почти што.

-А вы откуда?

-Казанский. Вы в Волги, мы с Камы, далеко ль до Казани?.. - шутливо бросил он мне присказку. - Говорили у вас так?

-Н-не знаю. Нет, наверно...

Мы подошли к баракам, построенным буквой П. Старик повернулся ко мне:

-Как зовут-то?

-Николай.

-А меня мамка с тятенькой Василием Александрычем нарекли Юрьем, то бишь Георгием. Ну, подём-ко, подём...

Чай у Георгия Васильевича был легкий, пахучий, на травах заваренный, вареньем сдобренный. Я выпил две больших чашки и вспотел. Пока пил, вкратце рассказал о себе. Как в Америку попал, что потерял здесь и пытаюсь найти. Как у Чака работаю: рейки строгаю, поверхности полирую, формайку к фанере приклеиваю, углы заглаживаю, собираю столы да тумбочки, а то вещевые и бельевые шкафы, посудные серванты да навесные шкапчики для кухонь.

-Где травы такие берете?

-Травы-то? - переспросил старик. - Кое-что сам высеваю. Мятка, да лимонник, да душица, да липовый цвет сам сбираю. Вот такие лапти-армяки-и-треухи!

Мы поговорили о травах. Потом о болезнях. Моя аллергия в этой полиэтиленово-крашенной Америке неожиданно прошла. И мой шейный остеохондроз, пугавший своим возвращением, оставил меня. Отчего, непонятно.

-Америка - неожиданная страна, - сказал старик. - Значит, климат тебе, парнишко, тут.

Немного забавно было слышать в сорок лет обращение «парнишко». Но я снова посмотрел на лысый череп старика, на высохшую пергаментную кожу, покрытую сеточкой морщин. На его пергаментные губы, шелестевшие своими почти ста годами одиночества. И промолчал.

-Мне два месяца назад девяносто шастой пошел, - вдруг сказал Георгий Васильевич, словно отвечая мне. - Так что не обессудь, ты для меня по возрасту считай что внучок.

Я принял это за должное. Стали дальше чаек попивать, да былое вспоминать.

Нет, своих внуков у старика не было. И дети все умерли. Так получилось. Женат был очень давно.

Он открыл старый, давно вышедший из моды секретер, выдвинул правый ящичек, вынул из него фотографический портрет: молодая красивая молодая женщина в виньетке, меховое боа на плечах, красивые старинные серьги в ушах, стеснительная, будто стыдливая улыбка - так улыбалась и моя бабушка Любовь Фоминишна, у отца есть где-то старая фотка, маленькая, пожелтевшая.

-Серьги красивые, - сказал я.

-Серьги эти - моей матери, Веры Павловны, она была из старого уральского рода, ее предок был первым воеводой в Кунгуре, ее дед - знаменитый горнозаводчик Горностаев, эти серьги, старого чистого серебра и собственных хитных самоцветов, подарил своей будущей жене, моей прабабке.

-Умерла ваша жена, Георгий Васильевич? - спросил я.

-Ваши убили, - сказал он и строго посмотрел мне в глаза.

-Красные, - сказал я.

-Красные, - подтвердил он.

-Я - не красный, - сказал я. - Потому и здесь.

-А Россия-то што, для тебя не возрождается? - непримиримо сощурился он.

-Для меня - нет. Погибает там мой народ, Георгий Васильевич.

-Погибат? - опять на наш язык перешел старик.

-Погибат... - ответил я ему.

Через два дня мы опять сидели в его комнате со старым секретером, иконами в красном углу, мерцающим светом лампадки под ними, древней Библией и старинным молитвословом на полке у окна, простой панцирной кроватью, на каких спят здешние бойскауты в своих летних лагерях, да кованым сундуком под нею.

-Спросил я о тебе господина Федорова. Да, правду ты мне тот раз сказал: виделись вы с ним. На Красную Горку в Ново-Дивееве, да в «Благодати» на концерте. Понравился ты ему, Николай. Это хорошо... Казачишко он не сказать чтобы сильный, поди, из приписных, хотя себя за коренного выдает. Одна беда, што с разным нечистым народцем якшается. Но и то верно: и Государя видел, и по красным из винтовки постреливал. Уже хорошо!

С профессором Федоровым, одним из последних оставшихся в живых Белых бойцов, мы долго беседовали в один из весенних воскресных деньков. Старичок был забавный, тоже под сто лет, но шибкий, ловкий, с хитреньким прищуром маленьких глазок. Отчего-то проникся ко мне доверием. Отчего, не знаю...

-На это побережье он да я – двое последних, - продолжал Георгий Васильевич. - Еще в Калифорнии, под Сан-Франциско, двое живы, да в Австралии один.

-Вы участвовали в гражданской войне?

-И не только, парнишко. Я, почитай, по самый Вьетнам, включительно, где увижу краснюка, туда иду убивать его. Жаль к вашему «Афганистану» уже стар стал...

Он повернул свой лысый череп к окну. Свет заходящего солнца облил его древне-кирпичным окрасом. Высокие скулы, острый нос с горбинкой, выдающийся вперед подбородок, сухой рот крепко сжат...

На свою первую войну Жора Анисимов, тогда семнадцатилетний гимназист, попал под Казанью. Брал подполковник Каппель старую славную Казань. Батарея легкой артеллерии расположилась прямо в яблоневом саду, неподалеку от дачи, что  принадлежала Анисимовым. Стали обстреливать позиции красных. А те, в свою очередь, разумеется стали обстреливать яблоневый сад. Как завыло, как заухало, все живое кто куда попряталось. Он тоже спрятался было в дачном погребе, изредка поглядывая из бокового выходца. А когда убило прямым попаданием снаряда двух или трех человек из батарейной прислуги, Жора подбежал к прокопченному пороховым дымом капитану-батарейцу:

«Ваше благородие, дозвольте стать подающим!»

И не дожидаясь разрешения, бросился к зарядному ящику.

На следующий день мать его отчитывала. Отец, инженер-механик, молчал, только теребил свою мягкую бородку. Потом сказал жене: «Теперь дай-ко, я скажу сыну что-то». Тяжело поднялся из своего кресла, подошел к Жоре, обнял его: «Сынок, иди и защищай наше отечество. Нашу Волгу, наш дом, наш яблоневый сад... Защищай своих сестер, нас с мамой...

Через неделю был Георгий Анисимов уже в пулеметной команде при артдивизионе. Зачислили его вольноопределяющимся. Выдали третьего срока обмундирование: чьи-то сбитые растоптанные сапоги, старую гимнастерку, бушлат и бескозырку. Любовь к механизмам, заложенная когда-то еще отцом, проявилась у Жоры в самом основательном изучении пулеметов. А изучив основательно, тут же применил знания на практике. Из чего он тогда только не стрелял! Из «Максима», из «Льюиса», из «Гочкиса», из «Кольта», из французского «Шоша». Старые бойцы, фронтовики с опытом Великой войны, изумлялись вольноперу: мальчишка еще, поди и не брился ни разу в жизни, а воюет - я тебе покажу!

Был такой момент. Стал их дивизион на дневку у татарской деревни. Выставили охранение, как полагается. Только после сорокаверстного перехода так устали бойцы, что заснули - 48-линейными гаубицами не разбудишь. А тут конница Блюхера, откуда взялись, черт их разберет. Охранение не успело и выстрела сделать. Налетели на деревню силами до эскадрона, а то двух. Туда-сюда скачут, артиллеристов рубят, ручными бомбами раскидываются, из карабинов добивают.

Тачанка с «Максимом», где Жора Анисимов был вторым номером, была укрыта за плетнем. Ее никто не заметил. А он с ездовым бесшумно запряг лошадей, еще одного бойца позвали.

«Айда, ребята!»

Выскочила та тачанка да прямо в самое пекло. И давай поливать свинцом. Удачно вышло, первыми же очередями сбили человек пятнадцать красных конников. Остальные попятились. Как же, свинец-то глотать непривычно. Тут и другие бойцы пришли в себя. Видят, что мчится тачанка по сельской улице, грязь в стороны. Из грязи - пули! Все по красным конникам. Стали тоже по большевикам бить из ружей. Остановили. А там и пушкой ударили. И вовсе разогнали блюхерцев.

За этот бой вольноопределяющийся Анисимов был произведен в прапорщики.

В новеньких погонах, в ладно сидящей форме приехал домой. Мать плакала, все пыталaсь накормить сладким. Отец улыбался.

«С Богом, сынок! С Богом!»

Осенью 1918 года его дивизион легких полевых орудий обороняет Симбирск. Потом отходит за Волгу. На стареньком колесном пароходике, забитом донельзя войсковыми чинами и беженцами, повозками и лошадьми, орудиями и ящиками с запасными частями и снарядами, Жора Анисимов занял место на полубаке. Его пулемет с продернутой лентой тут же, на тачанке. Пароходик, не давая прощального гудка, отшвартовался и пошел поперек реки. Волга широка, раздольна. А тут, откуда ни возьмись, советская речная канонерка. Выплывает и сходу как шарахнет из носового орудия. Столб воды до неба.

На пароходике паника. Лошади ржут. Люди кричат. Кто-то из винтовки приложился. Кто-то белую простыню на оглоблю вяжет и давай махать, дескать, сдаемся, не топите нас. Канонерка, эта бронированная махина, только ходу поддала. И снова из носового орудия: бам-с! На этот раз уже чуть было в сам пароходик не угодил снаряд. Водяными брызгами обдало через борт. Кое-кто от страху стал сигать вниз, в холодную воду.

Жору Анисимова словно ничего не касается. Он делом занят. Пулемет свой разворачивает, прицел подводит. И - не дожидаясь третьего выстрела с канонерки - по ней же из пулемета. На канонерке матросы получили закуску из свинца, кое-кто брякнулся на палубе - не брать им пароходик на абордаж, не петь больше их бандитского «Яблочка».

Вышла у красных заминка. Носовое орудие третьего выстрела не делает. Жора только наддает: получите, морячки, леденцы по пятачку! Другой офицер очнулся. Еще один пулемет заработал. Солдаты из винтовок начали жарить.

«Нб, возьми, еть...-т...-м...!»

Не ожидали на канонерке, что сидящее по самую ватер-линию дряхлое корыто, вдруг начнет огрызаться. А тут еще течением пароходик сносит. И дотягивает он до позиций нашей береговой артиллерии. Там на левой стороне батарея тяжелых гаубиц стоит. С высокого берега наблюдают. Как только канонерка пересекла пристрелянный рубеж, так и ударили всеми шестью орудиями. С канонерки по пароходику, наконец, стрельнули. А по самой канонерке с берега. Как ухнет!

Поняли краснюки, что эта железка с колесами им поперек горла. Попробуй-ка заглоти - подавишься и фельдшер не поможет. Машина стоп! Из орудий стали по берегу бить. А с берега беглым огнем - по канонерке. Один снаряд на палубе разорвался. Канонерка - полный назад. Пароходик зато полный вперед, к левому берегу, к хлипкой, едва сколоченной пристани.

За геройство и высокий воинский дух наградили тогда Жору первой его Георгиевской медалью. Сам генерал Ханжин прикрепил ее на его бушлат и произвел Георгия Анисимова в подпоручики Русской Армии.

Но не радовало это молодца. Казань взята красными. Что там - полная безвестность. Кто выбирается, страшные вещи рассказывает. Лютуют большевики, а с ними интернационал: пленные австрияки да полячишки, да евреи, да китайцы с корейцами, да латыши с чухонцами. Мордуют русский народ, жгут деревни вокруг, в самом городе убивают всех, кто им поперек. А в Казани милые сердцу отец, мама, сестры. Затосковал Жора.

После оставления нашими Самары в октябре 1918 года, юного подпоручика Анисимова направляют в Екатеринбург. Там он проходит краткосрочный курс при юнкерском училище. Парень он не гордый, хоть и офицерское звание имеет, но учится крепко. Вся Анисимовская порода такая, не раз говорил он потом. Получает основные знания о тактике и стратегии, о взаимодействии кавалерии, пехоты и артиллерии, о полковых и тыловых службах, о телефонных и телеграфных коммуникациях.

А на Крещение страшная весть пришла. Отца его в ЧеКа забрали. Кто-то донес про сына у Белых. В те годы много грязи всплыло. Большевики всю эту грязь себе в услужение, доносы и клевета - норма жизни. В ЧеКа отцу, Василию Александрычу, предложили сотрудничать. Только инженер Анисимов старой, доброй закваски человеком был. Когда его стали стращать, что, мол, вот сын ваш с Белыми, и это значит, что вам надо вину сына отбыть, работая на нас, рабоче-крестьянскую власть, на красных, то он только посмеялся над главным чекистом:

«Не сказать, чтобы вы были глупым, речь образованного человека слышу, а говорите полную чушь. Как же я, Русский человек, буду с теми, кто пытается моего сына убить?»

Василия Александровича расстреляли. Мать и сестер продержали две недели в тюрьме. Потом выпустили, но жить больше не дали - выгнали из дома. Пытались они уехать к тетке в Нижний Новгород. По пути младшая сестренка, Любочка, испанку подхватила. Сгорела в несколько дней. Как свечечка истаяла. Похоронена на станции Ч-ц. Когда мать и старшая сестра добрались до Нижнего, то оказалось, что сама Анна Павловна работает за служебный паек в театре, администратором, ее сын служит в военном комиссариате. С казанскими Анисимовыми они не желают иметь ничего общего.

Совершенно чужой человек, бывший чиновник губернской управы, и его жена, потерявшие на Великой войне обоих сыновей, дали им кров. Подкармливают, чем могут. Вот из их дома они и пишут сейчас о печальных и горьких новостях. Нет больше отца, нет и Любочки-Жавороночка.

Вскипел тут молодой подпоручик. В офицерском собрании, куда ему был доступ, речи стал говорить: господа офицеры, идти на красных нужно, не отсиживаться в теплых квартирах, не ждать, пока соберутся большевики с силами, бить их нужно повсеместно, рвать на куски, где бы не нашли... Много ли пользы было от уфимского сидения генерала Болдырева? Потеряли Поволжье, потеряли богатое хлебное Прикамье. Что на очереди? Россия?..

Одни офицеры кивали, соглашались. Другие пожимали плечами да в сторону принимались смотреть. Есть у нас начальство. Сами все понимаем. Но выше носа не прыгнешь, подпоручик. На то и существуют генералы, чтобы решения принимать, да полковники, чтобы нами командовать. И не нам за них это делать. Наш долг - приказы вышестоящего начальства выполнять. Скажут идти в наступление - пойдем. Скажут умереть в бою - умрем. И речи свои пылкие, подпоручик, придержите-ка. В армии нет места политике. Лучше выпейте портера, как раз свежего привезли, да сыграйте партию на билиарде...

Но там, в далеком Нижнем, страдали его мама и старшая сестра. Гордая мама - приживалка у чужих людей? Переполнялось сердце Жоры Анисимова ноющей болью и нетерпением. Любил он отца больше всего на свете. Его слова помнил каждую минуту своей жизни. Не сумел защитить его. Не уберег сестренку Любочку. Он, на чьей груди Георгиевская ленточка!

Случайно узнал, что в городе полковник Каппель находится. К полковнику на квартиру пришел:

«Господин полковник, я в ваших войсках дрался у Казани. Потом воевал под Симбирском. Сейчас доучиваюсь на кратковременных курсах. Знаю, что вы там, где будет наступление. Прошу вас принять меня в свою бригаду и направить бригаду на Нижний Новгород...»

Владимир Оскарович строго посмотрел:

«Подпоручик, куда мне направлять мою бригаду, будете решать не вы!»

Потом заглянул в лицо Жоры.

«Зайдите в гостиную. Я собираюсь ужинать, составьте мне компанию. Старых бойцов, - улыбнулся слегка в бороду, - да еще дравшихся под Казанью, я без чая никогда не отпускаю...»

Весной 1919 года началось большое и славное наступление Белых. Была отбита у большевиков Уфа, были взяты Бугульма, Бугуруслан. Подпоручик Анисимов со своей пулеметной командой отчаянно дерется под Бугульмой. Сначала наступают, потом обороняются. Потом снова наступают белые. И подпоручик Анисимов вылетает на тачанке во фланг бегущим красным. Поливает их свинцом, расстреливает красных армейцев из винтовки, забрасывает их ручными гранатами.

Здесь он впервые слышит о неукротимых Ижевцах. Им генерал Ханжин пообещал отпуск после взятия Бугуруслана. Они красные полки под Бугурусланом в шмотья разметали.

В полевом лазарете Георгий Анисимов познакомился с Митей Низовских. У Мити было пулевое ранение в грудь навылет. У Георгия осколочные ранения: левая рука, плечо, шея, бедро.

«Полковник Молчанов наш командир. Ничего, ладной офицер. Дело знат, ударников зазря под пулеметы не посылат. Сам - оторви и брось. Перед красным пулеметом в рост не встает, он к пулемету ложбинкой, ложбинкой, а потом гранату туда, да еще, коли мало покажется!..»

Удивительные вещи рассказывал Митя. Как восстал оружейный Завод, как отбивались от полчищ больщевицких. Как били матросов и китайцев в лесах вокруг Ижевского. Потом ловили их по деревням. Как ходили, смертный страх презрев, в «психические атаки» - и снова били красных. Били лопатами, кирками, штыками, знаменитыми ижевскими ножами. Чем знамениты те ножи? Сталью, которая легко куется да потом только звенит и не ломается. Умелый боец пробивает таким ножом кирасу. Секрет той стали верно хранят старики. Еще со времен суворовских побед под Измаилом вызнали у пленных турок - никому с тех пор не рассказывают.

Нет, полковника Молчанова тогда с ними не было. Он пришел позже. Когда взяли-таки большевики Ижевский. Когда отступили истерзанные роты и батальоны вместе с семьями, с домашним скарбом, с детьми, со стариками, за Каму-реку. Когда, изгнанные, сидели на мерзлой земле вокруг костров и стонали от бессилия. Тогда и пришел славный полковник, душа Ижевцев. Пришел и остался с ними.

Но вот было обещано: возьмем Бугуруслан - вернетесь в родной Ижевский. К своим домам о высоких крылечках, к палисадникам, к Заводской Трубе, к цехам, к станкам, к пруду, к тихой речушке Ижу...

Незадолго до Пасхи по деревянному крыльцу топанье тяжелых сапог. Ввалились гурьбой веселые парни и степенные мужики. Сразу к Мите:

«Собирайся, Митенька! Уходим, своих не оставлям!»

«Что, разрешили?»

Засмеялись.

«Когда это мы у кого разрешения спрашивали? Для нас высший начальник - мастер смены... Ну, и генерал-цейхмайстор, конечно!»

Митю Низовских буквально вынесли на руках. В окно видел Жора, как усадили его на мягкую рессорную коляску. Сами по бричкам да тарантасам попрыгали. И - айда! Свистнули, засмеялись, запели песню незнакомую, но красивую: про парочку на заводе, слесаря и рабочую девушку.

Незабываемое впечатление вынес из этого знакомства Георгий Анисимов. Вот оно что такое - свободные люди!

Рассказывал мне это старый белый воин, а сердчишко мое так и захолонуло. Так «генерал-цейхмайстор» тот мой предок был, мне прапрадедом приходится. Сына его, моего прадеда, красные каратели взяли прямо в загородном доме. Вывели его, жену, их детей. Прадед упал на колени:«Расстреляйте меня, детей не трогайте!»

Не знаю, не ведаю, что там дальше случилось. Искал по Интернету годы жизни моего прапрадеда-цейхмайстора, год рождения есть, а года смерти не показывают.

Песню же эту мне бабушка певала:

Вот на фабрике была парочка -

Он был слесарь, рабочий простой,

А она была - пролетарочка,

Всем известная своей красотой...

Старик рассказывает, я молчу. Что тут говорить? Слушать надо. Не всякий день с живой историей своего убитого народа встретишься.

...Оправившись от ранений, Жора Анисимов возвращается в строй. Уже офицер с приличным для его возраста послужным списком. На какое-то время становится командиром батареи легких полевых орудий. Батарею его перегоняют по железной дороге то туда, то сюда. Он засыпает снарядами конницу Гая и трижды перебивает неукротимую красную лаву. Он последними двумя снарядами подбивает красный бронепоезд, и тот, ошалев от точности трехдюймовок, пятится и скрывается за лесом. Старший фейерверкер Пахомов только шапку стащил с головы и перекрестился:

«Господи! И у нас - ни одного снаряда больше...»

Лошади почти все убиты или ранены. Из прислуги у каждого орудия по два-три человека осталось. Остальные либо лежат бездвижны, либо сидят и стараются перевязать себя и товарища своего. Сам Жора получил картечину в плечо. Правая рука висит бессильно вдоль тела. Он привязал ее ремнем к туловищу. Подходящая пехотная часть помогла взять орудия на передки и отвести батарею в безопасное место.

В то лето он отлеживался в госпитале в Ново-Николаевске. Сведения с фронта злили его. Не так все идет. Отступают белые. Нет единого кулака, чтобы хрястнуть по красноармейским бандам. К тому же, перебитые плечевые сухожилия никак не срастались. А у него одно желание - назад, на фронт. К орудиям, к тачанкам, в бои. Там, в Нижнем, мама и сестра. Там его семья. А папу... убили!

Генерал Дитерихс производит его в поручики. За бой с бронепоездом он удостоен Георгиевского креста 4-й степени. Его приглашают на банкеты. Он герой. Ему идет девятнадцатый год. У него красивый мужественный профиль. Молодость и сила в его лице. Военая форма великолепно сидит на нем. Белый эмалевый крестик на груди говорит о многом. Образцовый белый офицер! Французские репортеры слепят вспышками магния. Английский журналист задает ему нелепые вопросы. На балу-банкете он знакомится с двумя хорошенькими барышнями. Ляля Завадовская - дочка полковника Завадовского. Соня Берсеньева - дочь знаменитого купца и промышленника.

Однажды, он сидит с ними в городском саду, угощает мороженым. Они слушают вальсы, которые гремят в трубах и валторнах военного оркестра. Несколько пар кружатся на деревянном обшарпанном паркете.

Лялю Завадовскую уводит какой-то знакомый. Это рослый молодой штатский с выправкой военного.

«Георгий, - отставив мизинчик, сказала Соня, - а вы никогда не думали о том, что можно было бы уехать заграницу, переждать там все эти волнения, эту войну...»

«Нет, не думал».

«У отца есть два магазина в Харбине и еще один - в Шанхае. Ему нужен толковый молодой человек... И я вдруг решила...»

«Соня, вы знаете, мои чувства к вам... мне трудно это выразить... Вы мне очень нравитесь, Соня... - внезапно вспотев, выпалил он. - Но у меня остались там мама и сестра. Отец наказал защищать их. Мы должны вернуться за Волгу, отбить у красных все, вплоть до Москвы и Петрограда... Вот тогда...»

Только в сентябре доктора решили, что сухожилия в относительном порядке. Еще нужно было бы отлежаться. Пошли бы на пользу водные и терапевтические процедуры. Но поручик Анисимов нетерпелив: мне нужно бить эту красную сволочь! Доктор подписывает бумаги: годен к строевой.

Его направляют командиром пулеметной команды на бронепоезд «Свобода России». Чего он не ожидал увидеть, это какой разброд среди личного состава. Карты, женщины, воровство. Нижние чины пьют водку с офицерами. Офицеры ведут пораженческие речи.

«С кем воюем? Со своими воюем! Мужики только до мира и воли добрались. А тут – мы и наши генералы. Ну, да, долг, господа, все это несомненно! Долг надо выполнять, господа!»

Командир бронепоезда полковник Огольцов оказался изломанным человеком. Изломанным физически: ранения и контузии на Великой войне, тиф, от которого он едва не умер. Целыми днями он, - лицо серое, губы сухие, глаза мертвые, - сидел в станционном помещении, курил, пил чай и водку, чертил что-то на листке бумаги. Но еще больше полковник был изломан морально: полная безвестность насчет семьи, постоянное ожидание плена...

«Николай Станиславович, я нашел в своей пулеметной команде вот эти большевицкие листки», - Георгий Анисимов выложил перед своим начальником несколько листовок.

Огольцов пожал плечами.

«Кто-то на подозрении? Нет? Не можем же мы арестовать всю команду...»

Паровозы постоянно стояли с холодными котлами. Практически это означало полную беззащитность бронепоезда. Паровозные бригады часто менялись. Одни куда-то исчезали. На смену им приходили другие. Расхлябанные, крикливые. Глушили разбавленный спирт с артиллеристами и пулеметчиками. Вели разговоры о близком окончании войны: никому не остановить сокрушающий красный вал! Надо сдаваться...

После поражения под Челябинском это было основным настроением у многих. Георгий Анисимов подал рапорт о переводе его в любую другую строевую часть. Через станцию проходила Волжская кавбригада полковника Нечаева. Нечаевцы, опаленные боями, но не утратившие воинский дух, были рады увидеть в свох рядах молодого поручика, знатока пулеметов.

Полковник лично побеседовал с Георгием Анисимовым:

«Были у Каппеля? Спрошу позже о вас, поручик. Покажете себя в бою».

Он дрался с нечаевцами на Тоболе и под Петропавловском. Сидел на кургане с двумя пулеметами, пулеметной командой о двенадцати стрелках и с двадцатью казаками. Красные густо шли. Казаки из карабинов по красным щелк-щелк, а сами позади себя посматривают: где там мой конек, если что, так утеку, ветром свистну вдалеке. Пулеметчики, почти все фронтовики с Великой войны, держались серьезно и независимо.

«Если за Ишим нас столкнут, господин поручик, побежит народишко...»

«Значит, нам здесь стоять!»

Два красных полка возле этой переправы через безымянную речушку пучились-корячились без толку четыре дня. Уложили не меньше двухсот человек только убитыми. Посчитали красные, что держит оборону не меньше батальона. Подтянули артиллерию, вызвали аэропланы. Ничего не увидели со своих аэропланов красные летчики. Только курганы, да степь, да камыши, да тоненькая лента речонки.

Когда на пятый день двинулись огромными силами, то вдруг сбоку налетели на них казаки. Со свистом, с гиканьем, неодолимой лавой шли. Откуда взялись, никто не знает. Перерубили артиллерийскую прислугу, обозных, инженерную роту, штабных красного полка.

И подхватив своих, весело перескочили через речонку. А заодно сожгли единственный паром. Оказались сотней казачьего генерала Мамаева. Вел их хорунжий Поливанов, молодой, удалой, с тонкими подбритыми усиками.

Ночью сидел Анисимов у костра «мамаевцев». Жарили мясо, пили ром, захваченный у красных. И тот же хорунжий, к удовольствию своих казаков, выводил красивым звонким голосом:

«Как на дикий берег,

как на черный ерик

выгнали казаки

сорок тысяч лошадей...»

Ночь была морозная. Звезды блистали золотым песком. Кто рассыпал этот песок по необъятному черному небу?

Через месяц Георгий узнал о судьбе бронепоезда - он был взят налетом «партизан», вся команда его была порублена и перевешана. Полковника Огольцова пытали, потом обезглавили и бросили его изуродованный труп на станции. Вместе с ним погибли все девять офицеров и два десятка нижних чинов. «Партизаны» пленных и сдающихся не щадили. Им некуда было их девать.

Вот такие лапти-армяки-да-треухи!

С остатками нечаевцев проделал Анисимов весь Ледяной Сибирский поход. Жуткий то был поход. Качалась в седлах казачья рать, тоже все обледенелые, в сосульках на бровях и усах, в овчинных тулупах, в шерстяных обмотках и бабьих шалях на головах и через грудь. Шли стрелки, намотав на головы покрывала, скатерти, шарфы, рогожи. Брели измученные артиллеристы, бросая орудия, зарядные ящики, сани и сибирские кошевы с запасными частями.

Тянулся бесконечный обоз по Щегловской тайге. Как и все, Анисимов мерз, голодал, надрывался, помогая коням вытаскивать возки и сани, грелся у огромных костров. Грыз мороженую конину, запивая спиртом. Тем же спиртом растирал себе обмороженные руки и ноги. Хоронил погибших от тифа и ран, заливая их водой. На всем протяжении хода стояли эти ледяные могилы - с замерзшими трупами в них.

Запомнил, как стоял какой-то полковник перед потухшими кострами. А вокруг костров - десятки людей, на бочках, на кедровом лапнике, на клочках сена. Полковник, маленький, с заиндевелым лицом, кричит:

«Перемрете, братцы! Айда! Не спать! Вставайте!»

Его люди даже не шевелятся.

Так через них и прошли потом несгибаемые Ижевцы генерала Молчанова, шибко пробежали Уфимцы генерала Пучкова, ватагой валили Уральцы полковника Бондарева, пытались держать строй Сибирцы подполковника Мейбома.

Мимо промелькнул возок с генералом Каппелем. Ехал Владимир Оскарович вместе с генералом Сахаровым. У обоих сосульки на усах и бородах. В другом возке везли горящего в тифозной горячке генерала Имшенецкого.

В Чите, в январе 1920 года Георгий Анисимов хоронил генерала Каппеля. Стоял в рядах офицерских чинов «каппелевцев». Многие плакали - нет, это ледяной ветер выбивал слезы из глаз. Каппеля любили, ему верили. Георгий Анисимов никогда не забудет, как пришел он на квартиру Владимира Оскаровича. И как тот сказал ему: «Я своих, с кем дрался под Казанью, без чая не отпускаю...»

За Сибирский поход приказом главнокомандующего генерал-лейтенанта Войцеховского поручик Георгий Анисимов был произведен в штабс-капитаны.

Потом был Харбин. 1921 год.

Тысячи и тысячи их, русских воинов выбросило в Китае. Кто-то попал в роскошный торговый Шанхай, кто-то в казарменный и смурный Гирин, кто-то оказался в Мукдене и Тяньцзине. Георгий Анисимов оказался в русском Харбине.

Трудное житье на «Нахаловке». То в одной халупе, то в другой, под камышевой крышей. Рыбачил с казаками. Пил с ними ханшинку, пел с ними старые казачьи песни. Пытался хоть как-то устроиться в городе. Придирки китайских властей. Подойдет такой босоногий «полицейский» и давай палкой махать. Где паспорт? Как сюда попал?

«Как попал? По железной дороге приехал», - спокойно отвечал Георгий и так смотрел на китайца, что тот палку опускал.

Нашел работу на Пристани. Временную и дешевую, но работу. Должен был с Пристани до Модягоу с лотком пройтись. Потом по улицам Модягоу гулять, что тот самый офеня. Первая кучерявая бородка скрывала румянец стыда. Георгиевский кавалер, боевой штабс-капитан - и торгует жареными земляными орешками, соленой фисташкой, китайскими конфетами, о которые только зубы поломать, а еще сахарной ватой, карамельками да пакетиками с изюмом.

О матери и сестре ни на миг не забывал. Друзья кто на вечеринку, кто на свидание, кто за учебники. Он же... Что те китайцы, хватался за любую работу. Шестнадцать часов, двадцать часов в день - все нипочем. Ты только плати, хозяин. Из нищенского заработка откладывал на тот час и день, когда сможет вывезти их на волю из советской кабалы.

С армейскими чинами связи не порывал. Едва генерал Молчанов объявил, что идет в поход на Хабаровск, штабс-капитан Анисимов тут как тут:

«Ваше Превосходительство, вот мой послужной список. Знаю пулеметы, почитай, всех систем... Служил под командой генерала Нечаева. Если Дмитрий Низовских с вами, то он может дать мне рекомендацию».

Генерал Молчанов был худой, длинноусый, с глубоко-посаженными умными и печальными глазами. На плечах у него были простые матерчатые погоны с синим кантом.

«Вы знали Низовских?»

«Так точно, Ваше Превосходительство!»

«У меня в отряде мы попроще, Георгий. Можете называть меня просто по имени-отчеству...»

«Хорошо, Викторин Михайлович».

С генералом Молчановым брал Хабаровск в 1922-ом. Командовал пулеметным взводом. Под селом Спасским сдерживал натиск густых советских цепей. Вел убийственный огонь из своих трех пулеметов. Уже зеленую ракету пустили позади: отходить! Уже и по телефону ему сам Викторин Михайлович приказал: отходить! Уже и прислал конного офицера с приказом: отходить!

«Нет, Володя, - кричал Георгий офицеру. - Мало я еще красной сволочи перебил!»

Погибнуть хотел в том бою. Понял, что не удержать им Спасского. Но не мог больше представить себе, что он будет опять в Харбине торговать фисташкой и карамельками. Нет жизни вне родины, нет жизни без России!

«Подходи, нечисть! Карамельки - три копейки... Нажретесь вы у меня!»

Направили красные на ту сопку огонь своих батарей. Смешали взрывами снег и землю, людей и лошадей, лед, огонь, металл и дерево. Контуженный, иссеченный осколками, ничего не соображающий, был выхвачен штабс-капитан Анисимов из того ада казаком. Подхватил его уссуриец, полетел прочь, что тот ветер в заснеженной степи. Очнулся Георгий на санях, бок стынет – от вытекшей крови. Поднял голову. Сани ползут по заснеженному простору – застыл Амур-батюшка, подложил под полозья свою мощную ледяную грудь.

В лазарете в Гирине встретился еще раз с Викторином Михайловичем.

«Уезжаю в Корею, потом в Японию, Георгий. Когда поправишься, вызову тебя. Не теряй связи. Ты – наш, Ижевский, «каппелевец»...

«Я эту сволочь хочу бить, Ваше Превосходительство!»

«Понимаю тебя. Нет у нас больше сил. На данный момент...»

«У меня есть, Викторин Михайлович».

«Бог тебе в помощь, Георгий!»

Только оклемался от ранений да контузии, сразу же связался с такими же, как и он, несмирившимися. Поехал к атаману Семенову. Вел с ним трудный разговор. У Семенова была вражда с «каппелевцами» и лично с Молчановым. Доходило до стрельбы. Но в этого молодого штабс-капитана (неужели вам всего 23 года?) атаман Семенов поверил. Направил его к своим людям.

Четыре раза ходил штабс-капитан Анисимов на советскую территорию. Всякий раз устраивал жестокую войну. Начинал с неуловимого броска через границу. По секретным тропкам, через потайные пути. Захватывали рабочий поселок или село. Гепеушников кончали на месте. Милиционерам предлагали переходить на правую сторону. Многие переходили. На партизан «с той стороны» смотрели со страхом и надеждой.

Хорошо чувствовал людей Георгий Анисимов. Объявлял: «Не бойтесь, поживите свободно, пока мы здесь!» И заводил народные гуляния: из колхозных закромов приказывал выкатывать бочки с рыбой, ящики с сухофруктами, консервами и другими продуктами питания. Его партизаны раздавали обнищалым колхозникам зерно, мануфактуру, обувь со складов. Не без выпивки, конечно. Шла в ход советская «рыковка», которой на складах оказывалось сотни и сотни бутылок. Но безмерного осатанелого пьянства Анисимов не допускал.

«Пьяный - ни с девкой, ни на лошадь, ни даже песню не споет...»

Его партизаны, как на подбор, молодцы, усачи, бородачи, из казачьих родов, из кержацких заимок, сами не охальничали и местным не позволяли. А вот песни пели - что там хор Жарова! Такие красивые песни подсоветский народ уже и позабыл.

«Любо, братцы, любо!

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом

Не приходится тужить...»

Краснюки злобились. Гудели провода, трещали телеграфы, передавали приказы. Поднимались в воздух авионы. Стягивались в район советские регулярные войска. Перебрасывались карательные части. В снег, в метель, в мороз! Шли пешими и конными колоннами. Затягивали петлю.

Попев задушевно да попраздновав в волюшку, отбивались от карателей белые партизаны. Уходили в сопки, исчезали в снегах, растворялись в туманах. Иногда, после густой частой перестрелки, оставляли после себя капли крови алой. Шли по этим следам каратели, волчьими стаями тянулись. Казалось, вот-вот схватят они раненого! Вот, за следующим поворотом, вон в той ложбинке... Только вдруг в утоптанной ложбинке исчезали и следы, и капли крови. Будто прилетели за белыми «бандитами» огромные орлы и унесли их на своих крыльях. А вокруг стояли двухсотлетние кедры. И сверкал снег миллионами ярких отблесков на их пышных ветвях.

Последний переход оказался малоудачным для Георгия Анисимова. Видать, большевицкая агентура сработала. Ждали их гепеушники на той стороне. Встретили ружейно-пулеметным огнем. Анисимовцы сразу потеряли трех человек. Другие рассыпались по тайге. Иди-ка, поищи, краснючок!

Труднее всего оказалось командиру. Засела советская пуля в ноге штабс-капитана. Как выскочил, один Господь ведает. Шел по горным ручьям-перекатам. Брел  по тайге. Их последних сил полз на острые сопки. В потаенном зимовнике, еще там, на советской земле, сам себе выковырял пулю. Чуть кровью не изошел до смерти. Потом в забытьи двое суток. Очнется от нестерпимого холода, подбросит поленья в печку, от головокружения опустится на старую, прошлогоднюю хвою...

Да, ну вот, а дядька моей бабушки отвоевавшись, затосковал по мирной жизни. После лагеря в Гирине, сдав винтовку и все боевые причиндалы, подался в Харбин. Нашел работу в ремонтных мастерских. Их, Ижевских, там собралось человек тридцать. Кто сумел семьи загодя через границу перебросить, тот и молодец. Теперь каждый день щи с мяском, а то шанежки с молочком. А кто не успел? Плачь, рви волосы, посыпай голову пеплом. Один как перст. Хорошо, хоть когда свои пригласят, там на Маслену, на Пасху, на Троицу, на день рождения иль именины. Только не всяк день те именины, не каждый месяц и Маслена.

Да еще отец моей бабушки, то бишь мой прадед по женской линии, что ни встреча, то соль в кровавую трещину втирает:

«Вляпались, Сашка, мы с тобой. Твоя молода ишо, не знаю, ждет ли. Моя тоже не стара, хоть и четырех принесла уже... Жить бы да жить. Только как жить, когда степь да хунхузы, да море Байкал да реки неодолимые, Сибирь вся как есть между нами разлеглась, у-у-у, паскуда!»

Свешивались буйные головушки.

Тут ни водочка харбинская, ни ханшинка китайская грусть-тоску не разгонят.

Еще советские агенты масла подливают:

«Родина вам все простила. Что вам делать здесь, среди этих косоглазых образин? Живете, как на вокзале. Оно и есть, почитай, на вокзале. Это у генералов да полковников чемоданы добром набиты, живут и здесь в хоромах, у вас же, трудового народа, одни котомки холщовые. Экие недотепы. Возвращайтесь домой, к своим...»

И ведь пошли назад. Поехали. Можете себе представить, Георгий Васильевич?

Но молчу я, про себя думаю, может, когда в будущем, поделюсь со старым белым воином. Расскажу, что Харбин тот я на карточках видал. Мне мать тайком карточки из сундука доставала, показывала. Красивый город. Нарядный. Автомобили не-советские, люди – как до-революционные там, в котелках, в штиблетах, в сюртуках, в кепи непривычного покроя, хотя проставлен год - 1930. В том году колхозы вовсю стали вводить, несогласных мужиков ссылать, поэт Маяковский застрелился, а мой отец родился...

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 

 

 

ПРАВОСЛАВНЫЕ  ВЕРЯТ  В  ЧУДЕСА!

Г.М. Солдатов

В прошлом номере Верности Но. 164 была  опубликована статья  Н. Смоленцева - Соболя «Эмиграция путь в будущее». На своем блоге В. Черкасов-Георгиевский сделал к ней критические замечания. Нужно заметить, что Н. Смоленцев жил, как и Владимир Георгиевич,  в бывшем СССР,  и помнит действительность  и понимает,  что ничего в Отечестве ни экономически,  ни политически не изменилось.  Он приехал в США вскоре после развала Союза на республики и за годы жизни за океаном познакомился и привык к иной жизни. В. Черкасов американской жизни не знает,  и как многие жители в РФ,  никогда не поймет. Поэтому он судит о жизни в Америке по получаемым письмам от психов и шизофреников, которым, выехавши из Отечества,  кажется, что кто-то из правительственных органов ими интересуется, кто - то за ними наблюдает, кто-то их хочет куда-то завербовать. Этой болезнью подвержены, к сожалению, некоторые из наших соотечественников, живших в СССР, а теперь в РФ.  Если они приезжают в США, то сами должны работать и себя прокормить. Никто им ничем не обязан! А насчет политического убежища – даже смешно говорить – всякий психопат-шизофреник даже американец,  подозревает, что за ним кто-то следит – хочет его убить, ограбить или изнасиловать. Так что, нужно приехавши в Америку работать и уметь думать,  как работу найти,  а не собираться садится кому-то на шею! (Вспомните фразу из Священного Писания: «кто не работает, тот не ест!»).

Если бы,  Владимир Георгиевич обратился ко мне, например, то я бы ему составил длинный список того,  чего у меня в Америке нет,  но хотелось бы иметь. В нашем городе, например, почти невозможно купить копченое сало (простого много), нет в продаже селедки (редко привозят, а так хочется),  нет прекрасного черного ржаного хлеба (в магазины привозят на самолетах из Канады - приходится самому печь – слава Богу, в Свято-Троицкой Семинарии научили),  нет прекрасной как в СПетербурге колбасы, в магазинах много обуви,  но вот лаптей в продаже нет! (Буду, благодарен,  если В. Черкасов меня облагодетельствует и пришлет мне в подарок пару!). Нет у нас в Америке многого,  что имеется в Отечестве.  Органы действительно,  могут наказать за приготовление и продажу кваса! (И тоже мне так бы хотелось, выпит квас или мид!).   Так что чего только у нас здесь нет!?  А у вас есть!

В. Черкасов ссылается на письма из Америки. Но американцы  - это люди английского, немецкого, мексиканского и других наций происхождения. А есть также и индейцы в резервациях! (Один из местных индейцев приняв православие, из пресвитерианства став православным священником в РПЦЗ, еще до унии с МП,  часто приезжал в Миннеаполис, служить на английском языке в русском Пантелеимоновском приходе. Всей семьей мы ездили к нему в гости в штат Дакоту, где о. Мартин Брокенлег (Поломанная Нога) познакомил нас с  индейцами из резервации,  включая семью Манигорсес (Много Лошадей). У них, конечно, своя культура и обычаи.) С этим нужно считаться. В Нью-Йорке живут люди различного происхождения, и все к этому привыкли. В провинции дело обстоит иначе. Мой сын живет, например, в Канзасе, где целые городки, населенные немцами. Одни населены почти исключительно католиками другие протестантами. Попробуйте к ним вселиться или к нашим южанам. Они не захотят с вами иметь дело, принимать вас в свои клубы или организации. А если вы полезете к цветным или азиатам?  А другой мой сын,  живет среди мексиканцев,  с которыми у него прекрасные взаимоотношения. А вот белолицые,  моего сына за дружбу с ними обзывают различными эпитетами. Так что те люди, которые писали В. Черкасову,  Америки не видели,  и не знали,  где им нужно было искать свое будущее.

А какое впечатление составится у иностранца в РФ,  встречая людей из различных национальных групп. Он, также описывая их, будет говорить – русские так себя ведут или они были неприветливы? Будет ли это справедливо? Так почему же тогда обвинять американцев как это сделали корреспонденты В. Черкасова?

Мы, живя в Зарубежной Руси, сочувствуем нашим соотечественникам в Отечестве и считаем, что там создалось   критическое для русских людей положение. Как так может случиться, что в столице государства природное население в меньшинстве? Как может быть терпимо,  что иноплеменцы живут за счет природного  населения? Как получилось, что даже, когда немногочисленные, патриотически настроенные соотечественники, пожелали  вернуться в Отечество, то правительство РФ им не содействовало и даже чинило препятствия в переселении?

Представления жизни об Америке у В. Черкасова ошибочны. Большинство наших русских братьев,  по вере и крови, после тяжелой советской жизни в Отечестве извините за выражение «насобачились» и быстро берясь за любую работу,  для проживания выдвигаются по службе, занимая хорошо оплачиваемые работы. Они находят места, где живут такие же, как и они, переселенцы из Отечества, находят православные храмы, места, где можно купить книги на русском языке и смотришь -  через несколько лет у них свой домик с огородом, клумбами цветов и т.д. Так что русские живут здесь по правилу «С Божьей помощью и каждый человек кузнец своего счастья». 

Вообще В. Черкасова трудно понять - что и кого он защищает, против чего он, собственно говоря, воюет? Пару лет тому назад в Верности были помещены пару статей Ларисы Анатольевны Умновой. Ой, как на нее в письмах и Интернете обрушился Владимир Георгиевич! Потом он напал на некоторых из членов правления нашего Общества Митрополита Антония - а за что не известно! А теперь,  после того,  как на сайте РИПЦ была помещена статья Валентины Дмитриевны Сологуб  «У Бога нет ничего ненужного»,   он со звериной яростью накинулся на нее в своем блоге. У ее соседей случился пожар. Ее дом не пострадал,  и она считает это чудом по случаю того, что у нее несколько часов до пожара гостили духовные лица с  «Благоухающей Иконой Иверской Божией Матери».  В. Черкасов не считает совершившееся  как чудо! Какое у него для этого право – разве Господь Бог должен кому-либо сообщать, когда Им совершается чудо? Каждый день вокруг нас происходят чудеса. Их нужно видеть и благодарить Господа за все нам предоставляемое.

В. Сологуб очень религиозная и национально-патриотическая дама. Для нее,  то, что произошло,  неоспоримое чудо, которое никто не может отрицать и высмеивать,  так как это могут делать только те,  кто воспитан на литературе известного сатаниста Емельяна Ярославского, который подводил в борьбе с религией,  всевозможные,  даже глупые доводы и объяснения. В. Черкасов в своей критике дошел даже до того, что высмеял посетившую дом В. Сологуб Икону Божией Матери!

Может быть, на самом деле В. Черкасов против литературных произведений  Валентины Дмитриевны? Они писались в защиту Православия и написаны с большой любовью к Церкви и Отечеству.  Мы должны ей за ее труды быть благодарны. Конечно, ее труды не могут нравиться  сатанистам, руководству МП и неокоммунистам! Как им может нравиться такая ее книга как «Кто Господень – ко мне» Антология русской Монархической мысли, Мо. 2007 или «Договор с Преисподней»  (Поклонение огню), Мо. 2007.

За такие книги ее нам всем нужно благодарить от всего сердца и быть счастливыми, что Господь Бог посылает нам таких дам-борцов за Православную Правду!

Враги Православной Церкви также прежде отрицали чудотворные иконы и мощи, они, подвергнувшись влиянию диавола,  отрицали Библейские и совершенные Святыми чудеса.  По этому пути, к сожалению, пошел и В. Черкасов. А для истинно верующих людей чудеса  всегда были действительностью.  Ежедневно совершаются Господом чудеса,   и часто мы их  по причине охлаждения сердца, не замечаем,  и не чувствуем, но,  все же должны в вечерних молитвах благодарить за них Господа!

 

 

 

ЭМИГРАЦИЯ РУССКИХ КАК ОНА ЕСТЬ

Николай Смоленцев-Соболь

То, что мы, русские, постоянно уходили и уходим из той, оккупированной страны, непреложный факт. Мы уходили в 1920-х годах сотнями тысяч, мы уходили в начале 30-х, пока границы советского лагеря были проникаемы. Здесь я познакомился с потомками крестьян, которые переплывали Каспий на барках в Иран, переходили границу с Китаем в Забайкалье и на Дальнем Востоке, подкупали польских и румынских пограничников на западной окраине СССР, ускользали через сопки в Финляндию.

Меня поразил сам факт, что это были не дворяне, не интеллигенция, не военные, а именно крестьяне, люди земли, не ведавшие иной жизни, как в провинциальном уезде, в селе или деревне, одним словом, на родной земле. Именно этот довод сейчас нередко звучит в устах охранителей Системы: как можно жить без родной земли? И под спекуляцию этим чистым чувством привязанности к семейным очагам, к звукам в дедовском доме, к запахам в поле, к всплескам на тихих русских речушках, к воспоминаниям о теплых материнских руках, - безбожные охранители Системы угнетают в русских людях другие большие и естественные чувства, чувство воли и чувство Бога.

Лет десять назад старик Сердцев, почти столетний тогда патриарх большого многочисленного клана русских прихожан в церкви преп. Сергия Радонежского на Толстовской Ферме, на мой вопрос ответил примерно так:

-А что земля, если все колкозное? С Богом тебе везде будет дом, будет семья, а значит везде будет родина.

Его отец со всей родней, простые сибирские крестьяне, в самом начале 30-х, когда пришли разные уполномоченные да председатели да оперативные работники и стали раскулачивать деревню за деревней, ждать не стали. Они погрузили свой скарб на телеги и отправились через известные им тропки-дорожки через кордон. И не только вышли из «страны строящегося социализма», но и не пропали за границей, в конце концов добрались до Америки. Их потомки сейчас далеко не бедствуют. Но что ни воскресенье или другой церковный праздник, так все в церкви. Славят Господа за все!

Поначалу тем, кто прожил там, в Эсесерии – Эрефии тридцать-сорок лет, это может показаться непривычным. После устойчивой советской истерии на предмет любви к родине и неожиданно сталкиваться с таким пониманием жизни: Бог над нами, Он превыше всего, Он ведет нас, Он – смысл всего. В настоящей русской жизни, в жизни наших предков, это было естественным пониманием бытия. Если мы считаем себя русскими, то прежде всего нам надо вернуться к ее незыблемым основам.

Помнится, несколько лет назад, на одном из Интернетских форумов затеялся у нас спор с одним из «православных патриотов» оттуда, из РФ. И спор остановился на последнем моем доводе: у тебя есть Евангелие и у меня есть Евангелие, покажи мне хоть одно место, где бы Господь нас учил, что надо держаться за землю несмотря ни на что. Процитируй и укажи в Господнем Слове, что выше родины нет ничего.

Мой оппонент стал приводить разные цитаты из Святых Отцев. Но я возвращал его к тому же: напомни мне Слово Господа нашего, в котором он бы ставил приоритет одной земли над другой землей. Святые Отцы делали великое дело, неся Свет Христов людям, однако видно невооруженным глазом, что тот же Тихон Задонский нередко высказывал то, что нужно было земным властям. Хорошо, что власти были православные и жизнь в его время была христианская. Были православные цари, были православные судьи, было православное воинство. Не было тогда очевидно, что толкование Тихоном Задонским некоторых сторон жизни входит в противоречие с христианскими основами.

Но вот не стало ни властей православных (не станете же вы утверждать что подполковник КГБ В. Путин – православный!), и сами принципы жизни за 90 лет так изменились, что впору их называть языческими и анти-христианскими, и оказалось очевидным, что для спасения души и тела надо вернуться к Богу. А в учении Иисуса Христа нигде и никак не прославляется так называемый патриотизм, но прославляется верность Господу. Нигде не найдете вы обращения: отдай жизнь за родину и будешь спасен!

Что же такое верность Богу? Это взыскание Царства Небесного, которое и есть суть православной жизни. Иисус призывает нас: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все приложится вам (Матфей, 6, 33). А на допросе у Пилата, перед Cвоей смертью на кресте за грехи наши Он же сказал:«Царство Мое не от мира сего...» (Иоанн, 18, 36). И многажды в Священном Писании повторяется, что земное, мирское, от людей, материальное – это тлен, прах, смерть.

Так что же мы должны искать? За что держаться, как за спасительную соломинку? За страну, где лицемерие и ложь стали основой бытия? Где сначала убивали священников, разрушали храмы, уничтожали великую православную культуру, а потом, по очередному извороту безбожных властей, обратили священников да диаконов из работников культа в идеологических работников, настроили культовых зданий, назвав их церквями, стали напоказ креститься и стоять со свечками перед телекамерами, хотя безо всякого стеснения продолжают поклоняться золотому тельцу, вытравляя из душ нечаянные ростки искренней веры. Так это против православия!

Пример второй волны нашей эмиграции, послевоенной или, как ее называют еще, власовской, уникален в этом смысле. Эта волна длилась с 1941-го до начала 60-х. Эмиграция этого времени уникальна тем, что это был массовый ответ народа на чекистско-большевистский режим. До двух миллионов бывших советских людей сделали осознанный выбор между «советской родиной» и потерей семейных очагов в СССР.

Уникален этот пример еще тем, что само появление в Зарубежье сотен и сотен тысяч подсоветских, неожиданно обернулось расцветом Зарубежной Церкви. Представляется, что даже высшие иерархи РПЦЗ не ожидали такого. Русские, вырвавшись после войны из лап особистов и смершевцев, разбежались по огромным пространствам земли. Зачастую без каких-либо целей или планов. Без денег, без родственников, которые бы приняли и помогли на первых порах. Бежали куда Бог наставит. Останавливались только где-нибудь в заброшенном городке в Венесуэле или Перу, на хуторах в Аргентине, в бедных кварталах Рио или Чикаго или Торонто.

Здесь, в Нью-Йорке, послевоенные русские облюбовали кусок западного Гарлема, примерно от 110 улицы и выше, до 170-х. Этот район скоро стал называться «Москва-на-Гудзоне». Я был знаком со многими из них. Их рассказы и жизненные истории были нередко удивительны в своих поворотах. Тот еще при германской оккупации записался в фолькс-дойче и сумел выбраться с отступавшими войсками, этот бежал от выдачи советским, прыгнул с моста в Драву, нырял от пуль стрелявших по нему британских солдат. Третий попал на рудник в Германии, а после войны – по набору! – на  шахты в Бельгии. Страшный труд, каждый день риск был заваленным – он как раз ставил деревянные подпорки и убирал их, когда проходка заканчивалась.

-Ну что, вспомнил мамины молитвы, она же была рождена еще до революции. Каждый день встаю с молитвой: Господи, прости и помилуй меня грешного! Да буди воля Твоя! Иду работать, спускаюсь под землю. Ночью прихожу с работы, похлебаю луковый супчик: Господи, за все благодарю Тебя, еще один день дал мне, спасибо Тебе, Иисусе Христе!

И что обнаружилось вскоре: где три-четыре русских семьи вместе оказываются, там начинают молиться соборне, добывают Евангелия, служебники, разузнают, нет ли где настоящего священника. Это было естественным движением душ. Священники той поры были, как правило, старой закалки. Получив приглашение от нескольких семей, заброшенных в дальний угол Уругвая, ехали за сотни верст. Где на автобусах, где на мулах, где пешком шли. И был праздник у русских – священник прибыл. Молельное помещение налаживалось, ставился алтарь и престол, появлялись иконы, зажигались свечи, звучали прекрасные песнопения.

Таким образом, после войны по всему миру появились не десятки, а сотни и сотни маленьких приходов. Труд на свободе – иного качества. Даже самый тяжелый и черный труд возвращается вам здесь и материальным благосостоянием и духовным укреплением. Так что неудивительно, что уже к концу 50-х приходы окрепли настолько, что стали либо покупать церковные постройки и здания, либо строить сами.

И это восхитительно бывает, едешь по самой что ни на есть провинциальной Америке, в радио музыка бренчит, какой-нибудь Джонни Кэш или Мерл Хаггард, в подстаканнике на приборной доске у тебя кофе, прихлебываешь время от времени, думаешь о чем-то американском... и вдруг из-за сосенок – луковка родной Христовой церковки. С крестом православным. И тогда, совсем неосознанно даже, сворачиваешь, затормаживаешь, выходишь из машины и крестишься и молишься нашему Господу: спасибо Тебе, Боже мой, что наставил и привел, славу Тебе возсылаю, спасибо Тебе за все!

Откуда она здесь, церковка? Из СССР? Нет, она из старой, доброй, щедрой, боголюбивой, святой Руси. Давно умерли те, кто по пятачку, по гривенничку собирали деньги на ее постройку. Кто по субботним дням, да свободным вечерам приходил сюда, и помолясь, начинал колотить молотком, работать пилой, мешать раствор, класть кирпич, поднимать стропила, вставлять окна, красить, белить, украшать храм Господень. Они умерли, а церковка стоит. Дух православный свидетельствует.

О так называемой «третьей» волне, диссидентах 60-70-х прошлого века, в этом отношении можно сказать тоже несколько слов. Было у них то, чего и в помине не было у старой, Белой эмиграции, что постепенно изживалось и во второй, «власовской» волне. Это – великое самомнение и чисто советская гордость. Их было немного, Система не очень охотно выпускала их за рубеж. Но они были очень плодовитые, писали много, разно, и... редко, когда о Православии. Не было русское православие их любимой темой. Да и вели они себя, как это помягче сказать... неадекватно.

Например, в одном из приходов Нью-Йорка, где я тогда окормлялся, стала появляться дама. Далеко не молода, лет шестидесяти. В широкополой шляпе, с вуалью, в темном платье... точнее мини-платье, еще точнее – микро-платье! Нижняя кромка его была подрублена так, что вовсе не самые красивые ноги выделялись  почти от самого места прикрепления к туловищу. Да еще обтянуты они были чулками в крупную сетку.

Наши великолепные белые старухи молчали. Я спросил, что это за чудо появилось ниоткуда. Они назвали мне имя, когда-то, в 60-70-е, гремевшее по радио-голосам – это его вдова. Я спросил, а как бы этой вдове давно отгремевшего диссидента, подсказать, что в таком виде в церковь являться нельзя? Старухи пожимали плечами: можно, конечно. Но стоит ли связываться? Ее мы знаем, у нее очередной приступ «религиозности», скоро само пройдет. Они были правы, скоро приступ прошел.

Интересно, что при общении с людьми из староверских общин, настоящих, не карнавально-маскарадных, а из тех, чьи прадеды и пра-прадеды прибыли на эту благословенную землю сто - сто двадцать лет назад, они подтверждали: ни голых пяток у женщин не должно быть видно, ни волос на лбах или висках, ни обнаженных локтей или, упаси Боже, низких декольте или штанов... Все строго, все правильно, никаких послаблений!

Они не одни такие, сохранившие все свое старое и традиционное в целости и неприкосновенности. Америка – страна, в которой твой мир имеет право на существование, как бы ни был он чужд окружающим. В этом сила и непрерывно растущая мощь страны. Большие и сильные общины американских японцев, китайцев, индусов тому доказательство. Амиши, потомки немецко-швейцарских переселенцев 17 века, все так же не признают в 21 веке ни электричества, ни автомобилей, ни пестицидов и гербицидов. И потому ездят на своих телегах и колясках, выращивают скот и овощи-фрукты по старинке, и продукты их труда идут нарасхват, в их ресторанах всегда полно народу, их мебель, тканные вещи, кожаные изделия ценится на рынке, общине чужды всякие новшества, как социальные, так и религиозные. И община естественным образом растет, пользуясь волей и веря в Бога.

О четвертой волне, советских евреях, которые клянутся и божатся, что их в СССР-РФ преследуют по религиозным основаниям – и преследуют, конечно, русские! – собственно говорить нечего. Их много, говорят, что более полутора  миллионов только в Америке. Добавьте еще сотни тысяч, уехавших в Канаду, в Западную Европу, и картина будет ясна. Они давно уже получили название «туристов», все катаются туда-сюда. В Москве они – американцы, в Америке они – «русские»!

Но те из них, кому неожиданно Господь дал свет в сердца, действительно приходят к православию. Их очень мало, истинных, чистых и честных сердцем. Когда встречаешься с ними, то не можешь отделаться от странного теплого чувства: да свой же он, русский!

Помню одного, звали Олег К. Немолодой, высокий, худощавый, с длинными пальцами – рабочими пальцами музыканта. Жена его была этническая русская, оттого дети не проходили по каким-то там параметрам для эмиграции в Израиль. И они приехали сюда, в Нью-Йорк. В советской жизни жена была актрисой в областном театре драмы, и здесь все пыталась пробиться, может быть, даже школу а-ля Михаил Чехов создать. Получалось неважно, да к тому же она попивала. А попивая, теряла последние шансы пробиться. Теряя шансы, прикладывалась к бутылочке еще крепче...

Ну вот, а Олег в это время бил по клавишам. По десять часов в день, по четырнадцать часов в день. Был аккомпаниатором в балетных школах и студиях. И это он предложил своей жене после 35 лет совместной жизни в зарегистрированном браке... снова жениться. Только уже по-настоящему, в церкви. И сочетались церковным браком, взяв в свидетели моих друзей, старых эмигрантов.

Однажды я сидел у них в их небольшой квартирке. Олег только что пришел с работы. Машинально потирал натруженные пальцы. Жена его уже с бокалом бродила из кухни в гостиную, что-то рассказывала о своих былых успехах. Она только что вбухала три тысячи долларов в еще одну попытку создать театральную студию. И снова ничего не вышло. Богемные юноши и девушки из Сохо и Нохо пришли, послушали, посмотрели, выпили дешевое вино, съели сыр с солеными печеньками – и разошлись.

Я спросил Олега, где они взяли эти деньги? Он показал на свои руки:

-Бью по клавишам, Николай, вот что-то получается.

Я даже не задал вопрос, я только посмотрел на него. И он ответил:

-Каждый несет свой крест...

Кстати, а трое детей их выучились, женились, вышли замуж, создали нормальные американские семьи, и много позже я был свидетелем, как Олег радовался встречам с внуками, двумя сорванцами, как прикрикивал на них: ну-ка, говорите по-русски! Нечего с дедом разговаривать на своем тарабарском языке! Никаких «хайд-энд-сик», это по-русски называется «прятки», ну-ка повторите – прятки, а то не буду с вами играть!..

Недавно я встретил такую статистику по РФ, помещенную давней заочной знакомой (моя работа «Масонские игры Путина») Лилией Шевцовой из Карнеги-Центра в Москве, с ее же комментарием:

“Тем временем 22% (!) взрослого населения хотят уехать из страны и 28% молодежи готовы уехать из России «навсегда». Следовательно, наиболее динамическая часть общества не намерена бороться за возрождение страны. Агония приближается быстрее, чем наше осознание ее неотвратимости».

Каждый пятый! Это много. И это хорошо, так как не все потеряно для нации, которая для себя уже решила, что с режимом можно бороться только одним способом – эмиграцией. Система подавляет ложью, двойными стандартами, передергиванием фактов, разрушением морали, промывкой мозгов, откровенным насилием, взрывами жилых домов, звериными войнами, издевательством над самими основами человеческого бытия? Народ начинает понимать: чтобы выжить и сохраниться, надо уходить.

Как я прочитал на одном из российских сайтов недавно: «Вместо того чтобы собираться на улицах [чтобы протестовать против режима], некоторые тихособирают чемоданы, в поисках свободы посредством эмиграции».

Наши русские, когда я рассказываю им, в ответ на это – все, как один: и правильно делают!

Любимый вопрос, на который, считается, нет ответа: «Да кто вас там ждет? Будете за копейки вкалывать на капиталистов. Если повезет, конечно, и вы вообще найдете работу...»

И приводят примером выдержку из письма одного эмигранта, как это сделал мой другой заочный знакомый, московский писатель Черкасов-Георгиевский:

"Никакой пенсии политэмигрантам не положено. Забудьте про это. Пенсия тут – это отчисления из Вашего же заработка во время Вашей активной трудовой деятельности. Исполнилось 65 и никаких отчислений? Хорошо, начислят социальное пособие по старости, долларов 300 в месяц (я говорю о Нью-Йорке, в других штатах может быть больше или меньше). Эти деньги государство берет у нас, работающих, из наших налогов... Работа моя тяжелая, физическая, на износ. Это, поверьте, не в кабинете сидеть и не перекладывать бумажки. Ребята, намного меня моложе, через 5-6 лет такой работы ложатся на операции. Меня пока Бог бережет. Так что, тут не борьба за тепленькое местечко, а борьба за жизнь".

Здесь я сделаю необходимое признание. В.Г.Черкасов-Георгиевский по какой-то причине не упомянул, кому принадлежит этот пассаж. А между тем процитированный отрывок принадлежит автору данной статьи. Совершенно верно, это из моего личного письма Владимиру Георгиевичу.

Необходимо также сделать поправку к описанию меня В.Г.Черкасовым-Георгиевским: уехал я не потому, что «хотел самореализоваться писательски на старорусские темы, не шибко популярные в РФ», как он соообщает обо мне. Тем более, что тогда, в первой половине 90-х, на старорусские темы и не писал ничего.

Писал и публиковал тогда я на самые что ни на есть современные темы: как члены КПСС в мгновенье ока стали «демократами», как продолжали грабить мой народ, как номенклатура проводила приватизацию в своих интересах, как нас кидали всякие Ельцины, Чубайсы, Шахраи, Гайдары, как Система породила при помощи КГБ организованную преступность, всех эти «солнцевских», «тамбовцев», «люберов», «япончиков», «тайванчиков» и прочую пакость, как например, тот же Жириновский со своим подмошенком Венгеровским через сербского генерала получили два миллиона долларов на оплату нашим «диким гусям». Только русаки, поддавшись на посулы Жирика и отправившись воевать в Сербию, тех денег не видали. Пули и осколки – а не доллары, вот что они получили. Даже хоронить их было не на что. И было дело, что два «диких гуся», вернувшись, попросили меня забрать и отвезти их павшего товарища, и поскорее. Так как работники аэропорта Домодедова требовали 1200 долларов за день, а иначе обещали труп выкинуть из холодильника.

После публикации этого случая подмошонок Венгеровский звонил мне в редакцию: «Ты хочешь, чтобы мы приехали и разобрались с тобой?» А мне, Владимир Георгиевич, таких слов говорить нельзя, у меня может случиться сбой в мышлении, я могу ответить: «Приезжай, питух! И если ты не приедешь, то я поеду к тебе!» А когда он не приехал, то мы с ребятами отправились разыскивать его... И это один из, наверное, сотен подобных случаев моей журналистской и публицистической деятельности.

Именно этим я занимался, и не из московского кабинета, не с двойным российско-израильским гражданством, как какой-нибудь А.Минкин. А работал, как говорится, «в поле», в провинции, в непосредственном контакте и ближнем бою с «князьками мира сего». Так что когда мой американский адвокат здесь все выслушал и записал, прикладывая документы и публикации, то посмотрел на меня остолбенело и спросил:

-Николай, почему тебя все-таки не убили?

Тут я в свою очередь растерялся. Но что ответить ему? Что Господь хранил? А почему не хранил тогда Святослава Федорова? Или позже – Юрия Щекочихина? Ответить ему, что меня прикрывал и защищал мой народ, тот русский, почти убитый, добиваемый Системой народ? Бабушки во двориках, старики-ветераны, что-то зудящие о проклятых «демократах», заводские мужики, менты-милиционеры, упрямые опера, которые делали свое мужское дело, тетки-торговки с рынка, комочники из своих «киосков», и даже затюканные сов-интеллигенты... Но это и вовсе за пределами понимания ими, американцами, сугубыми индивидуалистами.

Ну, а с другой стороны, разве не прятал народ этой страны парнишку, который стал взрывать клиники, где делают аборты? Все федеральные власти, в первую очередь ФБР, прокуроры, спец-агенты, а также полиция и прочие, - на рога встали. Парнишка же им оставлял записки, что-то вроде наших времен гражданской войны: «Москва-Воронеж, хрен догонишь!» И в очередной раз загрузив в свой пикап продовольствия, а самое главное – расплатившись за все (!!!), снова исчезал в изумрудных горах Кеннтакки.

Что касается льгот или пенсий за какие-то политические выслуги перед Америкой, то могу еще раз подтвердить, что все так, как я писал В.Г.Черкасову-Георгиевскому. Возможно, кто-то сумел получить некие финансовые впрыски. Но это было не со мной. Я сюда не за пенсиями приехал, хотя тоже уже далеко не молод. Там, в порабощенной стране, я делал что мог не ради похвалы какого-нибудь Клинтона-Киссинжера, а для освобождения моего народа. Здесь я делаю то же самое и для того же.

Для новых эмигрантов, честных, приехавших часто на последние копейки, не для Березовских с ворованными с помощью кремлевской Системы миллионами,  Америка начинается с труда. Это надо запомнить раз и навсегда. А раз не хватает мозгов на легкий и хорошо оплачиваемый труд, то будешь заниматься тяжелым, на износ. В этом не я первый, не я последний. Работаю рядом с американцами, у большинства высшее образование... Выводы делайте сами.

Кто нас здесь ждет? Есть ответ на этот вопрос. Никто нас нигде не ждет! Но почему нас кто-то должен ждать? Что в нас такого особенного, чтобы нас ждали? Чтобы те же американцы делились с нами своим наработанным? Когда-то их прадеды и пра-прадеды добрались до этих берегов, хватались за любую работу, становились землекопами, грузчиками, шахтерами, лесорубами, каменщиками, дорожными рабочими, ковбоями, работали на фермах, на подсобных и временных работах. Их жены, сестры, невесты шили по 12-14 часов на фабриках, работали официантками, уборщицами, машинистсками, стояли в пекарнях у печей, варили кленовый сироп, набирали соседских детишек и сидели с ними за гроши... Но этот тяжелый, часто неблагодарный труд давал возможность содержать семьи. Дети их уже старались получить образование, становились техниками, менеджерами, учеными, инженерами, военными, проповедниками, врачами, адвокатами.

Так почему же эти дети или дети этих детей, внуки и правнуки тех эмигрантов должны ждать к себе каких-то странных людей? Которые не говорят по-английски. Которые ходят сгорбившись и смотрят исподлобья. Которые тяжелых работ избегают и между собой об Америке говорят: «Это же страна непуганных идиотов!» Так как они убеждены в своем превосходстве над американцами, то пытаются сорвать где можно и что можно. И убежать.

Но им невдомек, что американцы, даже самые простые, с виду наивные, улыбчивые и доверчивые, имеют свой исторический и социальный опыт. У них своя национальная психология, свой острый взгляд – и поверьте, лучше бы такой «турист» не считал их «непуганными идиотами». Потому что американцы народ крепкий, толковый, очень похожий на нас, русских, той поры, когда у нас было свое государство, когда была русская власть, русский царь, русская армия, русские сословия, и кстати, законоуложение Российской империи, основанное на незыблемых догматах православия.

Вот почему нам, русским, слущившим с себя советчину, вдруг оказывается легко жить в этой стране. Например, нередко нам задают вопрос: вы родились здесь? Чаще мы  пожимаем плечами: разве вы не слышите акцент, мой неистребимый русский акцент?

Оказывается, слышат. Но почему-то считают, что мы родились где-то здесь, недалеко, возможно, воспитывались в закрытой общине. Потому что, в целом, у нас те же моральные и социальные ценности, что и у них. Мы веруем в Бога, уважаем труд, какой бы он ни был, чужого не возьмем, потому что это грех, стоим за нерушимость семьи, за то, чтобы у мужчины была одна жена на всю жизнь, чтобы дети воспитывались в уважении к старшим, чтобы государство было ответственно перед людьми, чтобы каждый человек мог высказать все, что он думает о властях, и чтобы власти, питающиеся нашими налогами, слушали и слышали, что им говорят люди.

Да, нас, эмигрантов, никто и нигде не ждет. Не буду говорить о Европе, но в Америке, стране созданной эмигрантами, ценность твоя в том, насколько нужен ты оказался этой стране. Насколько упорен ты в своем желании счастья. Насколько энергичен и целеустремлен к своей цели.

Президент США Джон Кеннеди сказал замечательные слова, которые нередко повторяются и в печати, и по телевидению, и везде, где заходит разговор о сути нашей жизни в Америке: «Не спрашивай, что может сделать страна для тебя, спроси, что ты можешь сделать для страны!»

Лозунговая жизнь в СССР многим из нас обрыдла еще там, и потому поначалу мы не воспринимаем этих слов во всей их американской глубине. Но прожив в Америке на сегодня дольше, чем где бы то ни было, теперь, допустим, я лично восхищаюсь прозрением Дж. Кеннеди. Эта земля – благодарна! Ты сделаешь ей на цент, она возвращает тебе долларом. Эта страна благословенна. Она возвращает тебя к Богу, и мы здесь снова становимся теми, кем Он нас создал – русскими!

И тут повторяется, что ранее происходило и с первой, и со второй волнами эмиграции. Очень скоро, неизвестно какими путями, но мы приходим к успеху – к материальному, а главное, что к духовному.

Материальный успех внешне более заметен. Это хорошая работа, приличное жалование, машина (две, три), дом, образование для детей, запасы на старость, разные вложения в ценные бумаги, пенсионные фонды, размеренный и правильный образ жизни... Помню, в середине 90-х годов, когда я только приехал в США, мои друзья-старики пригласили меня с собой в гости к одному тоже «новоприехавшему».

Сергей В. оказался невозвращенцем из загранкомандировки в Англию в 1987 году. Жену он взял из русских немок, или немецких старых русских. В 1990-ом переехали в Америку. Выучился на компьютерщика, хотя самому уже за 30. Жена, с твердым немецким акцентом по-русски (впрочем, с очень богатым русским), еще училась во время нашего визита на врача. Работала в медицинском офисе, а по вечерам ездила на лекции и занятия. Обе их девочки в элитной частной школе.

Что же мы видим: дом на два этажа, в гостиной люстра сияет, паркетный пол, зеркала в полстены, как в «Унесенных ветром». Чудесно сервированный стол. Перед тем, как взяться за ложки-вилки, все к красному углу обернулись. Молитва. Девочки тоже читают. После последнего «Аминь!», хозяин радушно приглашает отведать, что Бог послал.

Ужин удался на славу. Закуски, салаты, паштеты, основные мясные и рыбные блюда. Мужчины, конечно, отпробовали водочки. Дамы предпочли по бокалу вина. Разговорились. Стали петь: «Степь да степь кругом...», «Гори, гори, моя звезда...» На дессерт, как принято у американцев, мороженое. А потом хозяин отвел меня к своему кабинету, вынес оттуда несколько охотничьих ружей. Ну, кое-что в ружьях я понимаю. И когда у тебя в руках ружьишко стоимостью в 8-12 тысяч долларов, то ты можешь догадаться о настоящих доходах в этом доме.

-Тяжело начинали? – спросил я Сергея.

-Как все, - ответил он. – Я на двух работах и в колледже, жена – по уборкам да в сиделках, даром что немка по воспитанию. А может, благодаря этому. Она, между прочим, меня к церкви приобщила. Я ж, как все оттуда, атеистом рос. 

Потом мы не раз встречались то в Ново-Дивеево, то в Синоде на 93-й улице Манхеттена. Девочки их росли, становились невестами, их русский, поначалу не очень уверенный, с годами все улучшался. После так называемого «объединения церквей» я эту семью больше не видел. Может быть, переехали в другое место, может быть, остались с Лавром (Шкурло) и Синодом РПЦЗ МП, а у меня туда больше ходить не было никакого желания... Почему-то думается о первом.

Духовный успех – точнее, духовное прозрение и наставление на путь Христов, - происходит без особых видимых примет. Мы тут просто как бы освобождаемся от всех наростов, наплывов, болезненных опухолей советского менталитета. Мы становимся свободными, но в то же время самодисциплинированными, уважающими порядок, знающими, зачем мы пришли в этот мир, и как нам в свой час надо будет уходить.

Мы начинаем искать Бога, мы возвращаемся к Нему. Потому что вдруг понимаем, что в тот час, когда земной путь будет окончен, нам придется держать последний ответ перед Ним. Придется отвечать: а жил ли ты так, как Он заповедал? Отдавал ли ты Господу последние две лепты, как та вдова? Помогал ли ближнему своему, любил ли его, как самого себя? Не предал ли ты своего единоверца? Не смалодушничал ли перед разъяренной толпой? Не солгал ли, а если так получилось, то не упорствовал ли во лжи? Нашел ли в себе силы покаяться? Обратил ли свое лицо к Богу?

Несколько лет назад мне в руки попал уникальный документ. Русский человек, кубанский казак, сотник Черешня, рассказал о своей жизни. Всего на двух или трех машинописных страничках. Как участвовал в обеих войнах, в гражданской и второй мировой. Как перебрался после в Америку, в штат Нью-Джерси. Как трудился, горбатился на разгрузках вагонов и огромных автомобильных фургонов. Как брал две-три работы, да еще по ночам учился. Как здесь, уже в возрасте под пятьдесят, закончил свое образование и стал юристом. Американским адвокатом. Работал... по иммиграционным делам, помогая русским беженцам зацепиться, удержаться, устроиться в этой стране.

Создал семью славный казак Черешня, фамилию переделал на американский лад, стал мистером Черри, что во-первых, подходило для публичных выступлений в суде, а во-вторых, совершенно соответствовало казачье-кубанскому оригиналу. Вырастил и дал образование своим двум сыновьям. Материально и финансово так обустроился, что ежегодно отчислял бедным тысячи долларов. Участвовал во многих общественных и казачьих организациях. Был одним из крупнейших благотворителей в церкви...

Меня поразили слова старого казака, подводившего итог своей жизни: никогда, ни у кого ничего не просил, не брал, всего добивался своим трудом, сам потом отдавал, и Господь миловал!

Кто ждал участника войн, раненого и контуженного, но несогнутого казака Черешню в Америке? Никто. Сам приехал, никого особенно не спрашивал. Трудился, молился, снова трудился. Никаких пенсий или льгот не клянчил. Выучил английский, добился высшего образования, оказался востребованным и своей казачьей общиной, и всей страной. Прожил достойную и честную жизнь.

На таких примерах мы, русские в Америке, укрепляемся в своей правоте. Не землей, даже не хлебом, но духом Господним мы живем здесь, и в этом суть и смысл православного подхода к жизни.

Не очень доказательно прозвучало обращение В.Г.Черкасова-Георгиевского к двум другим оценщикам эмиграционной жизни. С первых же слов, с самого зачина было ясно, что эти несчастные – так называемые «неудачники».

Один пишет: «"Главное, что я хочу Вам написать, таково: американцы -- сволочи. Они тоже продались Путину, как и все остальные. В руководящих кругах США российский агент сидит и агентом погоняет...»

И дальше: «Достаточно сказать и то, что сейчас американцы меня преследуют по указке Кремля. Я лишился всего. У меня нет ни работы, ни дома. Живу... из милости. Мои статьи в Интернете ОДНОВРЕМЕННО начали исчезать... и с русского, и с АНГЛИЙСКОГО Интернета. Америка становится похожей на Россию».

Я понимаю, что это крик души человека. В этом крике есть некоторая доля правды. Например, что политический эстеблишмент США, озабоченный только своим собственным процветанием, может принять любую сумасбродную доктрину в отношении РФ. Например, что там установилась своеобразная, но демократия (!?!?). Или например, что политическая стабильность в РФ стоит того, чтобы не замечать, что это стабильность анти-народного, бесчеловечного режима. Потому что политически стабильная ядерная держава все-таки не такая головная боль для Вашингтона, как нестабильная ядерная держава.

При этом в прессе США постоянно циркулирует трезвое и правильное понимание: что режим в РФ преступный, воровской, высшие эшелоны власти – из офицеров ФСБ. Что экономика РФ все так же аномальная, вне рыночных законов, а потому честный бизнес с ними получается плохо. Что элементарные права человека в РФ системно нарушаются. Что нет свободы слова, печати, других СМИ. Нет свободы собраний, волеизъявления. Что инакомыслящие – в том числе инаковерующие, не верующие в человека или в идолов, а верующие в Господа! – там подвергаются репрессиям. Что выборы во власть – это фарс, к которому снова и снова прибегают для одурачивания населения РФ.

Однако утверждение, что американские власти будут преследовать политбеженца по указке Кремля – это слишком! Объясню почему мне так кажется. Прежде всего, человеку дали политубежище. А это значит, что наше могущественнное государство берет его под свою защиту. Однако человек не понял, что значит «защита». Это совсем не значит, что государство будет теперь поить и кормить его. Это значит только одно: тебя преследовали в твоей стране, но в Америке мы им тебя преследовать не позволим! На это у нас есть достаточно сил и средств.

Другое обстоятельство не прошло мимо меня. У человека нет ни работы, ни дома. Живет он «из милости». Этого я не принимаю, так как сам прошел путь от нелегала, от безработного, лишенного законного права на труд – до гражданина этой страны, если и не богатого, то достаточно обеспеченного, обычного среднего американца.

Жалоба не может быть принята, потому что даже сейчас, в период кризиса, работ в Америке много. Это не легкие виды работы, не самые выгодные. Тем не менее, скажем, если я сегодня потеряю свое место, то я знаю, что через три-четыре недели я найду другое. Пусть работу не такую денежную, пусть без ряда так называемых «бенефитов»: оплачиваемый отпуск, больничные дни, дни для личных дел, двойная оплата, если работаешь в национальный праздник. Но это будет – работа! А значит, еженедельный доход в дом. Значит, приличное жилье, спальня с кондиционером, душевая с постоянной горячей водой, кухня с газовой плитой и холодильником... Значит, машина всегда на ходу, за услуги всегда уплачено, телефон (воду, электричество) мне не отключают, должником не называют.

И уж нет никаких сомнений, что просить к себе «милости» у людей я не буду. У Бога – да! Но так уж мы созданы. Мы всегда у Него просим милости к себе, до последнего дыхания повторяя молитву: «Господи, спаси и сохрани!»

Полезный совет этому человеку дать нетрудно: найди работу. Любую! На 6-7 долларов в час, на 40-50 доларов в день. Не скули, что тебе жалко своей жизни, что ты звереешь от одной мысли, что 8 часов в сутки у тебя работа отнимет. Господь сказал не только Адаму, но всем нам: «в поте лица своего будешь есть хлеб, пока не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Бытия, 3 – 19). Как же можно идти против воли Господа?

Становится ли Америка похожей на РФ, как пишет этот человек. В каком-то смысле – да. Особенно при последнем нашем президенте, Бараке Обаме. Парень из Белого Дома говорит одно, но делает совсем другое. Совсем как партноменклатурщик эпохи недоразвитого социализма. Здравых идей он не принимает, здравомыслящих людей, например, таких, как генерал Стэнли Мак-Кристал, увольняет. Планы, чреватые социальным гниением, пытается воплотить в жизнь. Взять тот же план по реформе здравохранения. Или например, проявляет полную солидарность с гомосексуальным меньшинством, что, мол, они могут даже в законные браки вступать. А в то же время крупный частный сектор укрепляет свою корпоративную власть, зачастую в подавление гражданских прав. Банки (и банкиры, конечно) получают огромные деньги, - централизованно! - чтобы «встать с колен». И конечно, продолжают жрать на коленях, мало заботясь о реальной экономике. Это уже явная отрыжка социализма!

И все-таки процессы в этой стране иного свойства. Они динамичны, они всегда дают надежду на улучшение жизни. Вот почему мы, эмигранты 90-х, так или иначе, но в 2010-х живем гораздо лучше, чем по приезду. Во всех отношениях лучше, нередко вызывая зависть у урожденных американцев. И есливсего за 1989-1999 годы, по российским данным, из РФ в дальнее зарубежье выехало на постоянное место жительства 1046 тысяч человек, то даже при неблагоприятной иммиграционной политике в первом десятилетии 21 века нашего брата эмигранта стало еще на полтора-два миллиона больше.

Три миллиона ушли на волю! Это говорит само за себя.

Второй мой виртуальный оппонент, по-видимому хлебнувший эмиграции не с того края, пишет: «Я прошёл путь полулегального иммигранта в Канаде, приехавшего без статуса и без денег - это очень тяжёлый путь - я жил в ужасных условиях, очень тяжело (физически тяжело) работал, прошёл через массу унижений (начиная с бытовых унижений - многие англичане и американцы уверены, что если человек плохо понимает по-английски, то это форма слабоумия) - мне иной раз казалось, что я не выдерживаю и уже на грани срыва - и это при том, что когда я приехал в Канаду, мне было лишь 20 с хвостиком».

Мне трудно сказать, через какие такие особые унижения может пройти человек в этой стране. Без причины тут никто никого не унижает. Этого нет в традициях американцев. Тем более, что приехал это человек в благотворном возрасте, до тридцати. Когда язык впитывается, как вода губкой. Поэтому мы и говорим: если хочешь начать новую жизнь, то делай это как можно раньше.

Я бы Господа благодарил ежечасно, если б мне удалось вырваться из СССР в 20 с хвостиком. Потому что тогда у меня был бы запас времени, вся жизнь впереди, я бы не был отягощен ложными понятиями, дурными привычками, ненужным знанием. Но Боженька распорядился иначе: отправляйся, когда тебе почти 40!  Когда все лучшие силы из тебя высосаны режимом. Когда поздно получать новую профессию, а православный журналист, пишущий по-русски в Америке, в самом деле, имеет мало шансов. Что поделать? И страна не православная, и основной язык здесь не русский.

И все-таки... Люди переучиваются, для этого государство выделяет финансовую помощь. Так, мне довелось учиться в трех колледжах, хотя по американским меркам имею то, что здесь называется степенью «магистра». В одном из колледжей познакомился с советским евреем, Владимиром Борисовичем. Ему тогда было 56, он должен был закончить  колледж в 60. Его точка зрения была прагматична: работать я буду еще по крайней мере до 65, то есть пять лет. А может, и больше, до 70. Чтобы эти десять лет не прошли даром, чтобы обеспечить себя и жену (дети их выехали раньше и хорошо устроились), мне нужен этот диплом. И я получу его!

Его английский был ужасен. Но он без всякого стеснения вступал в разговоры, а то и диспуты с американцами. И никто, по моим наблюдениям, не принимал его за слабоумного. Напротив, если ты не знаешь английского, то в Америке тебе все карты в руки. Вся страна покрыта сетью школ для взрослых. Первая и главная дисциплина там – «английский как второй язык». Преподают квалифицированные преподаватели. В штате Нью-Йорк, например, это система учебных центров BOCES: десятки школ по всему штату. Лично посещал такую школу в 1996 году в г. Наяк. Совершенно бесплатно! Для зачисления показал свой просроченный советский паспорт, единственный документ, оставшийся от той жизни. И был зачислен, ходил по вечерам на классы, долбил слова и выражения.

Мы знаем, чтобы заговорить, нужно выучить пятьдесят фраз! И еще двести слов! Эти слова и выражения, по-моему, может зазубрить даже обезьяна. А человек, приехавший в англо-говорящую страну в возрасте едва за 20, жалуется, что его принимали за слабоумного. Бред кривого попугая!

Во всех штатах, где традиционно большое количество эмигрантов, есть подобные школы. В самом городе Нью-Йорке центров системы BOCES нет, но есть широкая сеть самых различных школ и классов – сотни их. При общинах, культурно-просветительских центрах, при церквях, приходах, публичных библиотеках... Например, очень славится курс ««английский как второй язык» при Риверсайд Черч. Курсы «английского как второго языка» есть также во всех колледжах, чаще всего за символическую плату. Так, в конце 90-х такой курс «СТАРТ» был в Кингсборо-Колледже – возле знаменитого Брайтона – за 120 долларов! Это двух-трех-дневный заработок малооплачиваемого рабочего.

То, что у советских нередко случаются срывы, известно всем. Одни начинают здесь пить, тем более что на бутылку водки заработать ничего не стоит. Другие кидаются в денежные авантюры, например, нагребают долгов на кредитные карточки. Или мошенничают. Им сколько не дашь, все мало. Или просто заболевают, когда видят, что у другого машина поновее, и не в съемной квартире он живет, а в собственном доме.

У нас, русских, срывов практически не бывает. Все, что Бог нам уготовил, принимаем с благодарностью. И нам не свойственна та форма советского слабоумия, при котором человек считает всех ему чем-то обязанными. А себя – не обязанным выучить язык страны. Или не обязанным трудиться. Или не обязанным признавать законы страны, в которую он так или иначе попал.

Вопрос: валить из режимного лагеря или нет, должен решаться, конечно, самим человеком. Но надо понимать, что новая «оттепель» 90-х уже сменилась на жестокую зиму, без перехода в лето. Возвращение красных флагов, советской риторики, усиление власти тайной полиции во всех областях жизни – все уже было, только на этот раз, похоже, будет еще хуже.

Они подготовились, они переучились, они переквалифицировались и перегруппировались. Ими все взято на вооружение. Они работают с каждым из нас. Что ты будешь делать там один, без родных, без друзей? Здесь трудно, но это – временно. И потом здесь у тебя родители, братья, сестры. С чего начинается родина? С картинки в твоем букваре... Песни о главном... Помнишь, подруга?..

Специалисты по пропаганде никогда вам не скажут, что русские в Америке – это более двухсот лет обоюдного обогащения. Что образовательная система штата Аляска начиналась с сети церковно-приходских школ – при православных церквях! Что наш Св.Патриарх Тихон (Беллавин) здесь в коце 19-го – начале 20 веков развил такую бурную работу, что не возврати его Синод назад, в Россию, возможно, была бы сейчас Америка православной. Что многие железнодорожные станции во Флориде – русской архитектуры. Потому что строились по проектам и на деньги бывшего гвардейского офицера Дементьева – Дименса. Что гений Сикорского поднял целый штат Коннектикут. И т.д., и т.д., и т.д.

Что, наконец, русские здесь, как мужчины, так и женщины, самые желанные мужья и жены. За нами попросту гоняются. У русских мужчин слава сильных, добрых, работящих, с открытой душой, и в то же время строгих защитников семьи, традиций и устоев. Женщины... ах, да сами знаете, как млеют американцы от наших русских женщин! От их неповторимых глаз, от их внутренней силы, верности, от их необъяснимой души.

Никогда кремлевские сидельцы не скажут, что эмиграция – это выход для сотен тысяч русских. Выход из тупика! Кремлевской системе это невыгодно. Ей выгодно сократить население до необходимой обслуги Трубы. Ей выгодно не русское национальное начало, а собственное безбедное существование. Своих детей они будут посылать в Оксфорд, в Гарвард, в Принстон, в Корнелль. В ваших детях они будут видеть только рабсилу. И обрекут их на то же жалкое прозябание, на медленную гибель, на духовное рабство и разложение.

Именно поэтому многие сейчас понимают: спасение и возрождение русского народа в 21-ом веке – в уходе из-под власти Кремлевской системы, в полной эмиграции, в возвращении к христианским ценностям, в приобщении к Духу.

 

ПРАВОСЛАВНЫЕ  ВЕРЯТ  В  ЧУДЕСА!

Г.М. Солдатов

В прошлом номере Верности Но. 164 была  опубликована статья  Н. Смоленцева - Соболя «Эмиграция путь в будущее». На своем блоге В. Черкасов-Георгиевский сделал к ней критические замечания. Нужно заметить, что Н. Смоленцев жил, как и Владимир Георгиевич,  в бывшем СССР,  и помнит действительность  и понимает,  что ничего в Отечестве ни экономически,  ни политически не изменилось.  Он приехал в США вскоре после развала Союза на республики и за годы жизни за океаном познакомился и привык к иной жизни. В. Черкасов американской жизни не знает,  и как многие жители в РФ,  никогда не поймет. Поэтому он судит о жизни в Америке по получаемым письмам от психов и шизофреников, которым, выехавши из Отечества,  кажется, что кто-то из правительственных органов ими интересуется, кто - то за ними наблюдает, кто-то их хочет куда-то завербовать. Этой болезнью подвержены, к сожалению, некоторые из наших соотечественников, живших в СССР, а теперь в РФ.  Если они приезжают в США, то сами должны работать и себя прокормить. Никто им ничем не обязан! А насчет политического убежища – даже смешно говорить – всякий психопат-шизофреник даже американец,  подозревает, что за ним кто-то следит – хочет его убить, ограбить или изнасиловать. Так что, нужно приехавши в Америку работать и уметь думать,  как работу найти,  а не собираться садится кому-то на шею! (Вспомните фразу из Священного Писания: «кто не работает, тот не ест!»).

Если бы,  Владимир Георгиевич обратился ко мне, например, то я бы ему составил длинный список того,  чего у меня в Америке нет,  но хотелось бы иметь. В нашем городе, например, почти невозможно купить копченое сало (простого много), нет в продаже селедки (редко привозят, а так хочется),  нет прекрасного черного ржаного хлеба (в магазины привозят на самолетах из Канады - приходится самому печь – слава Богу, в Свято-Троицкой Семинарии научили),  нет прекрасной как в СПетербурге колбасы, в магазинах много обуви,  но вот лаптей в продаже нет! (Буду, благодарен,  если В. Черкасов меня облагодетельствует и пришлет мне в подарок пару!). Нет у нас в Америке многого,  что имеется в Отечестве.  Органы действительно,  могут наказать за приготовление и продажу кваса! (И тоже мне так бы хотелось, выпит квас или мид!).   Так что чего только у нас здесь нет!?  А у вас есть!

В. Черкасов ссылается на письма из Америки. Но американцы  - это люди английского, немецкого, мексиканского и других наций происхождения. А есть также и индейцы в резервациях! (Один из местных индейцев приняв православие, из пресвитерианства став православным священником в РПЦЗ, еще до унии с МП,  часто приезжал в Миннеаполис, служить на английском языке в русском Пантелеимоновском приходе. Всей семьей мы ездили к нему в гости в штат Дакоту, где о. Мартин Брокенлег (Поломанная Нога) познакомил нас с  индейцами из резервации,  включая семью Манигорсес (Много Лошадей). У них, конечно, своя культура и обычаи.) С этим нужно считаться. В Нью-Йорке живут люди различного происхождения, и все к этому привыкли. В провинции дело обстоит иначе. Мой сын живет, например, в Канзасе, где целые городки, населенные немцами. Одни населены почти исключительно католиками другие протестантами. Попробуйте к ним вселиться или к нашим южанам. Они не захотят с вами иметь дело, принимать вас в свои клубы или организации. А если вы полезете к цветным или азиатам?  А другой мой сын,  живет среди мексиканцев,  с которыми у него прекрасные взаимоотношения. А вот белолицые,  моего сына за дружбу с ними обзывают различными эпитетами. Так что те люди, которые писали В. Черкасову,  Америки не видели,  и не знали,  где им нужно было искать свое будущее.

А какое впечатление составится у иностранца в РФ,  встречая людей из различных национальных групп. Он, также описывая их, будет говорить – русские так себя ведут или они были неприветливы? Будет ли это справедливо? Так почему же тогда обвинять американцев как это сделали корреспонденты В. Черкасова?

Мы, живя в Зарубежной Руси, сочувствуем нашим соотечественникам в Отечестве и считаем, что там создалось   критическое для русских людей положение. Как так может случиться, что в столице государства природное население в меньшинстве? Как может быть терпимо,  что иноплеменцы живут за счет природного  населения? Как получилось, что даже, когда немногочисленные, патриотически настроенные соотечественники, пожелали  вернуться в Отечество, то правительство РФ им не содействовало и даже чинило препятствия в переселении?

Представления жизни об Америке у В. Черкасова ошибочны. Большинство наших русских братьев,  по вере и крови, после тяжелой советской жизни в Отечестве извините за выражение «насобачились» и быстро берясь за любую работу,  для проживания выдвигаются по службе, занимая хорошо оплачиваемые работы. Они находят места, где живут такие же, как и они, переселенцы из Отечества, находят православные храмы, места, где можно купить книги на русском языке и смотришь -  через несколько лет у них свой домик с огородом, клумбами цветов и т.д. Так что русские живут здесь по правилу «С Божьей помощью и каждый человек кузнец своего счастья». 

Вообще В. Черкасова трудно понять - что и кого он защищает, против чего он, собственно говоря, воюет? Пару лет тому назад в Верности были помещены пару статей Ларисы Анатольевны Умновой. Ой, как на нее в письмах и Интернете обрушился Владимир Георгиевич! Потом он напал на некоторых из членов правления нашего Общества Митрополита Антония - а за что не известно! А теперь,  после того,  как на сайте РИПЦ была помещена статья Валентины Дмитриевны Сологуб  «У Бога нет ничего ненужного»,   он со звериной яростью накинулся на нее в своем блоге. У ее соседей случился пожар. Ее дом не пострадал,  и она считает это чудом по случаю того, что у нее несколько часов до пожара гостили духовные лица с  «Благоухающей Иконой Иверской Божией Матери».  В. Черкасов не считает совершившееся  как чудо! Какое у него для этого право – разве Господь Бог должен кому-либо сообщать, когда Им совершается чудо? Каждый день вокруг нас происходят чудеса. Их нужно видеть и благодарить Господа за все нам предоставляемое.

В. Сологуб очень религиозная и национально-патриотическая дама. Для нее,  то, что произошло,  неоспоримое чудо, которое никто не может отрицать и высмеивать,  так как это могут делать только те,  кто воспитан на литературе известного сатаниста Емельяна Ярославского, который подводил в борьбе с религией,  всевозможные,  даже глупые доводы и объяснения. В. Черкасов в своей критике дошел даже до того, что высмеял посетившую дом В. Сологуб Икону Божией Матери!

Может быть, на самом деле В. Черкасов против литературных произведений  Валентины Дмитриевны? Они писались в защиту Православия и написаны с большой любовью к Церкви и Отечеству.  Мы должны ей за ее труды быть благодарны. Конечно, ее труды не могут нравиться  сатанистам, руководству МП и неокоммунистам! Как им может нравиться такая ее книга как «Кто Господень – ко мне» Антология русской Монархической мысли, Мо. 2007 или «Договор с Преисподней»  (Поклонение огню), Мо. 2007.

За такие книги ее нам всем нужно благодарить от всего сердца и быть счастливыми, что Господь Бог посылает нам таких дам-борцов за Православную Правду!

Враги Православной Церкви также прежде отрицали чудотворные иконы и мощи, они, подвергнувшись влиянию диавола,  отрицали Библейские и совершенные Святыми чудеса.  По этому пути, к сожалению, пошел и В. Черкасов. А для истинно верующих людей чудеса  всегда были действительностью.  Ежедневно совершаются Господом чудеса,   и часто мы их  по причине охлаждения сердца, не замечаем,  и не чувствуем, но,  все же должны в вечерних молитвах благодарить за них Господа!

 

 

 

ЭМИГРАЦИЯ РУССКИХ КАК ОНА ЕСТЬ

Николай Смоленцев-Соболь

То, что мы, русские, постоянно уходили и уходим из той, оккупированной страны, непреложный факт. Мы уходили в 1920-х годах сотнями тысяч, мы уходили в начале 30-х, пока границы советского лагеря были проникаемы. Здесь я познакомился с потомками крестьян, которые переплывали Каспий на барках в Иран, переходили границу с Китаем в Забайкалье и на Дальнем Востоке, подкупали польских и румынских пограничников на западной окраине СССР, ускользали через сопки в Финляндию.

Меня поразил сам факт, что это были не дворяне, не интеллигенция, не военные, а именно крестьяне, люди земли, не ведавшие иной жизни, как в провинциальном уезде, в селе или деревне, одним словом, на родной земле. Именно этот довод сейчас нередко звучит в устах охранителей Системы: как можно жить без родной земли? И под спекуляцию этим чистым чувством привязанности к семейным очагам, к звукам в дедовском доме, к запахам в поле, к всплескам на тихих русских речушках, к воспоминаниям о теплых материнских руках, - безбожные охранители Системы угнетают в русских людях другие большие и естественные чувства, чувство воли и чувство Бога.

Лет десять назад старик Сердцев, почти столетний тогда патриарх большого многочисленного клана русских прихожан в церкви преп. Сергия Радонежского на Толстовской Ферме, на мой вопрос ответил примерно так:

-А что земля, если все колкозное? С Богом тебе везде будет дом, будет семья, а значит везде будет родина.

Его отец со всей родней, простые сибирские крестьяне, в самом начале 30-х, когда пришли разные уполномоченные да председатели да оперативные работники и стали раскулачивать деревню за деревней, ждать не стали. Они погрузили свой скарб на телеги и отправились через известные им тропки-дорожки через кордон. И не только вышли из «страны строящегося социализма», но и не пропали за границей, в конце концов добрались до Америки. Их потомки сейчас далеко не бедствуют. Но что ни воскресенье или другой церковный праздник, так все в церкви. Славят Господа за все!

Поначалу тем, кто прожил там, в Эсесерии – Эрефии тридцать-сорок лет, это может показаться непривычным. После устойчивой советской истерии на предмет любви к родине и неожиданно сталкиваться с таким пониманием жизни: Бог над нами, Он превыше всего, Он ведет нас, Он – смысл всего. В настоящей русской жизни, в жизни наших предков, это было естественным пониманием бытия. Если мы считаем себя русскими, то прежде всего нам надо вернуться к ее незыблемым основам.

Помнится, несколько лет назад, на одном из Интернетских форумов затеялся у нас спор с одним из «православных патриотов» оттуда, из РФ. И спор остановился на последнем моем доводе: у тебя есть Евангелие и у меня есть Евангелие, покажи мне хоть одно место, где бы Господь нас учил, что надо держаться за землю несмотря ни на что. Процитируй и укажи в Господнем Слове, что выше родины нет ничего.

Мой оппонент стал приводить разные цитаты из Святых Отцев. Но я возвращал его к тому же: напомни мне Слово Господа нашего, в котором он бы ставил приоритет одной земли над другой землей. Святые Отцы делали великое дело, неся Свет Христов людям, однако видно невооруженным глазом, что тот же Тихон Задонский нередко высказывал то, что нужно было земным властям. Хорошо, что власти были православные и жизнь в его время была христианская. Были православные цари, были православные судьи, было православное воинство. Не было тогда очевидно, что толкование Тихоном Задонским некоторых сторон жизни входит в противоречие с христианскими основами.

Но вот не стало ни властей православных (не станете же вы утверждать что подполковник КГБ В. Путин – православный!), и сами принципы жизни за 90 лет так изменились, что впору их называть языческими и анти-христианскими, и оказалось очевидным, что для спасения души и тела надо вернуться к Богу. А в учении Иисуса Христа нигде и никак не прославляется так называемый патриотизм, но прославляется верность Господу. Нигде не найдете вы обращения: отдай жизнь за родину и будешь спасен!

Что же такое верность Богу? Это взыскание Царства Небесного, которое и есть суть православной жизни. Иисус призывает нас: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все приложится вам (Матфей, 6, 33). А на допросе у Пилата, перед Cвоей смертью на кресте за грехи наши Он же сказал:«Царство Мое не от мира сего...» (Иоанн, 18, 36). И многажды в Священном Писании повторяется, что земное, мирское, от людей, материальное – это тлен, прах, смерть.

Так что же мы должны искать? За что держаться, как за спасительную соломинку? За страну, где лицемерие и ложь стали основой бытия? Где сначала убивали священников, разрушали храмы, уничтожали великую православную культуру, а потом, по очередному извороту безбожных властей, обратили священников да диаконов из работников культа в идеологических работников, настроили культовых зданий, назвав их церквями, стали напоказ креститься и стоять со свечками перед телекамерами, хотя безо всякого стеснения продолжают поклоняться золотому тельцу, вытравляя из душ нечаянные ростки искренней веры. Так это против православия!

Пример второй волны нашей эмиграции, послевоенной или, как ее называют еще, власовской, уникален в этом смысле. Эта волна длилась с 1941-го до начала 60-х. Эмиграция этого времени уникальна тем, что это был массовый ответ народа на чекистско-большевистский режим. До двух миллионов бывших советских людей сделали осознанный выбор между «советской родиной» и потерей семейных очагов в СССР.

Уникален этот пример еще тем, что само появление в Зарубежье сотен и сотен тысяч подсоветских, неожиданно обернулось расцветом Зарубежной Церкви. Представляется, что даже высшие иерархи РПЦЗ не ожидали такого. Русские, вырвавшись после войны из лап особистов и смершевцев, разбежались по огромным пространствам земли. Зачастую без каких-либо целей или планов. Без денег, без родственников, которые бы приняли и помогли на первых порах. Бежали куда Бог наставит. Останавливались только где-нибудь в заброшенном городке в Венесуэле или Перу, на хуторах в Аргентине, в бедных кварталах Рио или Чикаго или Торонто.

Здесь, в Нью-Йорке, послевоенные русские облюбовали кусок западного Гарлема, примерно от 110 улицы и выше, до 170-х. Этот район скоро стал называться «Москва-на-Гудзоне». Я был знаком со многими из них. Их рассказы и жизненные истории были нередко удивительны в своих поворотах. Тот еще при германской оккупации записался в фолькс-дойче и сумел выбраться с отступавшими войсками, этот бежал от выдачи советским, прыгнул с моста в Драву, нырял от пуль стрелявших по нему британских солдат. Третий попал на рудник в Германии, а после войны – по набору! – на  шахты в Бельгии. Страшный труд, каждый день риск был заваленным – он как раз ставил деревянные подпорки и убирал их, когда проходка заканчивалась.

-Ну что, вспомнил мамины молитвы, она же была рождена еще до революции. Каждый день встаю с молитвой: Господи, прости и помилуй меня грешного! Да буди воля Твоя! Иду работать, спускаюсь под землю. Ночью прихожу с работы, похлебаю луковый супчик: Господи, за все благодарю Тебя, еще один день дал мне, спасибо Тебе, Иисусе Христе!

И что обнаружилось вскоре: где три-четыре русских семьи вместе оказываются, там начинают молиться соборне, добывают Евангелия, служебники, разузнают, нет ли где настоящего священника. Это было естественным движением душ. Священники той поры были, как правило, старой закалки. Получив приглашение от нескольких семей, заброшенных в дальний угол Уругвая, ехали за сотни верст. Где на автобусах, где на мулах, где пешком шли. И был праздник у русских – священник прибыл. Молельное помещение налаживалось, ставился алтарь и престол, появлялись иконы, зажигались свечи, звучали прекрасные песнопения.

Таким образом, после войны по всему миру появились не десятки, а сотни и сотни маленьких приходов. Труд на свободе – иного качества. Даже самый тяжелый и черный труд возвращается вам здесь и материальным благосостоянием и духовным укреплением. Так что неудивительно, что уже к концу 50-х приходы окрепли настолько, что стали либо покупать церковные постройки и здания, либо строить сами.

И это восхитительно бывает, едешь по самой что ни на есть провинциальной Америке, в радио музыка бренчит, какой-нибудь Джонни Кэш или Мерл Хаггард, в подстаканнике на приборной доске у тебя кофе, прихлебываешь время от времени, думаешь о чем-то американском... и вдруг из-за сосенок – луковка родной Христовой церковки. С крестом православным. И тогда, совсем неосознанно даже, сворачиваешь, затормаживаешь, выходишь из машины и крестишься и молишься нашему Господу: спасибо Тебе, Боже мой, что наставил и привел, славу Тебе возсылаю, спасибо Тебе за все!

Откуда она здесь, церковка? Из СССР? Нет, она из старой, доброй, щедрой, боголюбивой, святой Руси. Давно умерли те, кто по пятачку, по гривенничку собирали деньги на ее постройку. Кто по субботним дням, да свободным вечерам приходил сюда, и помолясь, начинал колотить молотком, работать пилой, мешать раствор, класть кирпич, поднимать стропила, вставлять окна, красить, белить, украшать храм Господень. Они умерли, а церковка стоит. Дух православный свидетельствует.

О так называемой «третьей» волне, диссидентах 60-70-х прошлого века, в этом отношении можно сказать тоже несколько слов. Было у них то, чего и в помине не было у старой, Белой эмиграции, что постепенно изживалось и во второй, «власовской» волне. Это – великое самомнение и чисто советская гордость. Их было немного, Система не очень охотно выпускала их за рубеж. Но они были очень плодовитые, писали много, разно, и... редко, когда о Православии. Не было русское православие их любимой темой. Да и вели они себя, как это помягче сказать... неадекватно.

Например, в одном из приходов Нью-Йорка, где я тогда окормлялся, стала появляться дама. Далеко не молода, лет шестидесяти. В широкополой шляпе, с вуалью, в темном платье... точнее мини-платье, еще точнее – микро-платье! Нижняя кромка его была подрублена так, что вовсе не самые красивые ноги выделялись  почти от самого места прикрепления к туловищу. Да еще обтянуты они были чулками в крупную сетку.

Наши великолепные белые старухи молчали. Я спросил, что это за чудо появилось ниоткуда. Они назвали мне имя, когда-то, в 60-70-е, гремевшее по радио-голосам – это его вдова. Я спросил, а как бы этой вдове давно отгремевшего диссидента, подсказать, что в таком виде в церковь являться нельзя? Старухи пожимали плечами: можно, конечно. Но стоит ли связываться? Ее мы знаем, у нее очередной приступ «религиозности», скоро само пройдет. Они были правы, скоро приступ прошел.

Интересно, что при общении с людьми из староверских общин, настоящих, не карнавально-маскарадных, а из тех, чьи прадеды и пра-прадеды прибыли на эту благословенную землю сто - сто двадцать лет назад, они подтверждали: ни голых пяток у женщин не должно быть видно, ни волос на лбах или висках, ни обнаженных локтей или, упаси Боже, низких декольте или штанов... Все строго, все правильно, никаких послаблений!

Они не одни такие, сохранившие все свое старое и традиционное в целости и неприкосновенности. Америка – страна, в которой твой мир имеет право на существование, как бы ни был он чужд окружающим. В этом сила и непрерывно растущая мощь страны. Большие и сильные общины американских японцев, китайцев, индусов тому доказательство. Амиши, потомки немецко-швейцарских переселенцев 17 века, все так же не признают в 21 веке ни электричества, ни автомобилей, ни пестицидов и гербицидов. И потому ездят на своих телегах и колясках, выращивают скот и овощи-фрукты по старинке, и продукты их труда идут нарасхват, в их ресторанах всегда полно народу, их мебель, тканные вещи, кожаные изделия ценится на рынке, общине чужды всякие новшества, как социальные, так и религиозные. И община естественным образом растет, пользуясь волей и веря в Бога.

О четвертой волне, советских евреях, которые клянутся и божатся, что их в СССР-РФ преследуют по религиозным основаниям – и преследуют, конечно, русские! – собственно говорить нечего. Их много, говорят, что более полутора  миллионов только в Америке. Добавьте еще сотни тысяч, уехавших в Канаду, в Западную Европу, и картина будет ясна. Они давно уже получили название «туристов», все катаются туда-сюда. В Москве они – американцы, в Америке они – «русские»!

Но те из них, кому неожиданно Господь дал свет в сердца, действительно приходят к православию. Их очень мало, истинных, чистых и честных сердцем. Когда встречаешься с ними, то не можешь отделаться от странного теплого чувства: да свой же он, русский!

Помню одного, звали Олег К. Немолодой, высокий, худощавый, с длинными пальцами – рабочими пальцами музыканта. Жена его была этническая русская, оттого дети не проходили по каким-то там параметрам для эмиграции в Израиль. И они приехали сюда, в Нью-Йорк. В советской жизни жена была актрисой в областном театре драмы, и здесь все пыталась пробиться, может быть, даже школу а-ля Михаил Чехов создать. Получалось неважно, да к тому же она попивала. А попивая, теряла последние шансы пробиться. Теряя шансы, прикладывалась к бутылочке еще крепче...

Ну вот, а Олег в это время бил по клавишам. По десять часов в день, по четырнадцать часов в день. Был аккомпаниатором в балетных школах и студиях. И это он предложил своей жене после 35 лет совместной жизни в зарегистрированном браке... снова жениться. Только уже по-настоящему, в церкви. И сочетались церковным браком, взяв в свидетели моих друзей, старых эмигрантов.

Однажды я сидел у них в их небольшой квартирке. Олег только что пришел с работы. Машинально потирал натруженные пальцы. Жена его уже с бокалом бродила из кухни в гостиную, что-то рассказывала о своих былых успехах. Она только что вбухала три тысячи долларов в еще одну попытку создать театральную студию. И снова ничего не вышло. Богемные юноши и девушки из Сохо и Нохо пришли, послушали, посмотрели, выпили дешевое вино, съели сыр с солеными печеньками – и разошлись.

Я спросил Олега, где они взяли эти деньги? Он показал на свои руки:

-Бью по клавишам, Николай, вот что-то получается.

Я даже не задал вопрос, я только посмотрел на него. И он ответил:

-Каждый несет свой крест...

Кстати, а трое детей их выучились, женились, вышли замуж, создали нормальные американские семьи, и много позже я был свидетелем, как Олег радовался встречам с внуками, двумя сорванцами, как прикрикивал на них: ну-ка, говорите по-русски! Нечего с дедом разговаривать на своем тарабарском языке! Никаких «хайд-энд-сик», это по-русски называется «прятки», ну-ка повторите – прятки, а то не буду с вами играть!..

Недавно я встретил такую статистику по РФ, помещенную давней заочной знакомой (моя работа «Масонские игры Путина») Лилией Шевцовой из Карнеги-Центра в Москве, с ее же комментарием:

“Тем временем 22% (!) взрослого населения хотят уехать из страны и 28% молодежи готовы уехать из России «навсегда». Следовательно, наиболее динамическая часть общества не намерена бороться за возрождение страны. Агония приближается быстрее, чем наше осознание ее неотвратимости».

Каждый пятый! Это много. И это хорошо, так как не все потеряно для нации, которая для себя уже решила, что с режимом можно бороться только одним способом – эмиграцией. Система подавляет ложью, двойными стандартами, передергиванием фактов, разрушением морали, промывкой мозгов, откровенным насилием, взрывами жилых домов, звериными войнами, издевательством над самими основами человеческого бытия? Народ начинает понимать: чтобы выжить и сохраниться, надо уходить.

Как я прочитал на одном из российских сайтов недавно: «Вместо того чтобы собираться на улицах [чтобы протестовать против режима], некоторые тихособирают чемоданы, в поисках свободы посредством эмиграции».

Наши русские, когда я рассказываю им, в ответ на это – все, как один: и правильно делают!

Любимый вопрос, на который, считается, нет ответа: «Да кто вас там ждет? Будете за копейки вкалывать на капиталистов. Если повезет, конечно, и вы вообще найдете работу...»

И приводят примером выдержку из письма одного эмигранта, как это сделал мой другой заочный знакомый, московский писатель Черкасов-Георгиевский:

"Никакой пенсии политэмигрантам не положено. Забудьте про это. Пенсия тут – это отчисления из Вашего же заработка во время Вашей активной трудовой деятельности. Исполнилось 65 и никаких отчислений? Хорошо, начислят социальное пособие по старости, долларов 300 в месяц (я говорю о Нью-Йорке, в других штатах может быть больше или меньше). Эти деньги государство берет у нас, работающих, из наших налогов... Работа моя тяжелая, физическая, на износ. Это, поверьте, не в кабинете сидеть и не перекладывать бумажки. Ребята, намного меня моложе, через 5-6 лет такой работы ложатся на операции. Меня пока Бог бережет. Так что, тут не борьба за тепленькое местечко, а борьба за жизнь".

Здесь я сделаю необходимое признание. В.Г.Черкасов-Георгиевский по какой-то причине не упомянул, кому принадлежит этот пассаж. А между тем процитированный отрывок принадлежит автору данной статьи. Совершенно верно, это из моего личного письма Владимиру Георгиевичу.

Необходимо также сделать поправку к описанию меня В.Г.Черкасовым-Георгиевским: уехал я не потому, что «хотел самореализоваться писательски на старорусские темы, не шибко популярные в РФ», как он соообщает обо мне. Тем более, что тогда, в первой половине 90-х, на старорусские темы и не писал ничего.

Писал и публиковал тогда я на самые что ни на есть современные темы: как члены КПСС в мгновенье ока стали «демократами», как продолжали грабить мой народ, как номенклатура проводила приватизацию в своих интересах, как нас кидали всякие Ельцины, Чубайсы, Шахраи, Гайдары, как Система породила при помощи КГБ организованную преступность, всех эти «солнцевских», «тамбовцев», «люберов», «япончиков», «тайванчиков» и прочую пакость, как например, тот же Жириновский со своим подмошенком Венгеровским через сербского генерала получили два миллиона долларов на оплату нашим «диким гусям». Только русаки, поддавшись на посулы Жирика и отправившись воевать в Сербию, тех денег не видали. Пули и осколки – а не доллары, вот что они получили. Даже хоронить их было не на что. И было дело, что два «диких гуся», вернувшись, попросили меня забрать и отвезти их павшего товарища, и поскорее. Так как работники аэропорта Домодедова требовали 1200 долларов за день, а иначе обещали труп выкинуть из холодильника.

После публикации этого случая подмошонок Венгеровский звонил мне в редакцию: «Ты хочешь, чтобы мы приехали и разобрались с тобой?» А мне, Владимир Георгиевич, таких слов говорить нельзя, у меня может случиться сбой в мышлении, я могу ответить: «Приезжай, питух! И если ты не приедешь, то я поеду к тебе!» А когда он не приехал, то мы с ребятами отправились разыскивать его... И это один из, наверное, сотен подобных случаев моей журналистской и публицистической деятельности.

Именно этим я занимался, и не из московского кабинета, не с двойным российско-израильским гражданством, как какой-нибудь А.Минкин. А работал, как говорится, «в поле», в провинции, в непосредственном контакте и ближнем бою с «князьками мира сего». Так что когда мой американский адвокат здесь все выслушал и записал, прикладывая документы и публикации, то посмотрел на меня остолбенело и спросил:

-Николай, почему тебя все-таки не убили?

Тут я в свою очередь растерялся. Но что ответить ему? Что Господь хранил? А почему не хранил тогда Святослава Федорова? Или позже – Юрия Щекочихина? Ответить ему, что меня прикрывал и защищал мой народ, тот русский, почти убитый, добиваемый Системой народ? Бабушки во двориках, старики-ветераны, что-то зудящие о проклятых «демократах», заводские мужики, менты-милиционеры, упрямые опера, которые делали свое мужское дело, тетки-торговки с рынка, комочники из своих «киосков», и даже затюканные сов-интеллигенты... Но это и вовсе за пределами понимания ими, американцами, сугубыми индивидуалистами.

Ну, а с другой стороны, разве не прятал народ этой страны парнишку, который стал взрывать клиники, где делают аборты? Все федеральные власти, в первую очередь ФБР, прокуроры, спец-агенты, а также полиция и прочие, - на рога встали. Парнишка же им оставлял записки, что-то вроде наших времен гражданской войны: «Москва-Воронеж, хрен догонишь!» И в очередной раз загрузив в свой пикап продовольствия, а самое главное – расплатившись за все (!!!), снова исчезал в изумрудных горах Кеннтакки.

Что касается льгот или пенсий за какие-то политические выслуги перед Америкой, то могу еще раз подтвердить, что все так, как я писал В.Г.Черкасову-Георгиевскому. Возможно, кто-то сумел получить некие финансовые впрыски. Но это было не со мной. Я сюда не за пенсиями приехал, хотя тоже уже далеко не молод. Там, в порабощенной стране, я делал что мог не ради похвалы какого-нибудь Клинтона-Киссинжера, а для освобождения моего народа. Здесь я делаю то же самое и для того же.

Для новых эмигрантов, честных, приехавших часто на последние копейки, не для Березовских с ворованными с помощью кремлевской Системы миллионами,  Америка начинается с труда. Это надо запомнить раз и навсегда. А раз не хватает мозгов на легкий и хорошо оплачиваемый труд, то будешь заниматься тяжелым, на износ. В этом не я первый, не я последний. Работаю рядом с американцами, у большинства высшее образование... Выводы делайте сами.

Кто нас здесь ждет? Есть ответ на этот вопрос. Никто нас нигде не ждет! Но почему нас кто-то должен ждать? Что в нас такого особенного, чтобы нас ждали? Чтобы те же американцы делились с нами своим наработанным? Когда-то их прадеды и пра-прадеды добрались до этих берегов, хватались за любую работу, становились землекопами, грузчиками, шахтерами, лесорубами, каменщиками, дорожными рабочими, ковбоями, работали на фермах, на подсобных и временных работах. Их жены, сестры, невесты шили по 12-14 часов на фабриках, работали официантками, уборщицами, машинистсками, стояли в пекарнях у печей, варили кленовый сироп, набирали соседских детишек и сидели с ними за гроши... Но этот тяжелый, часто неблагодарный труд давал возможность содержать семьи. Дети их уже старались получить образование, становились техниками, менеджерами, учеными, инженерами, военными, проповедниками, врачами, адвокатами.

Так почему же эти дети или дети этих детей, внуки и правнуки тех эмигрантов должны ждать к себе каких-то странных людей? Которые не говорят по-английски. Которые ходят сгорбившись и смотрят исподлобья. Которые тяжелых работ избегают и между собой об Америке говорят: «Это же страна непуганных идиотов!» Так как они убеждены в своем превосходстве над американцами, то пытаются сорвать где можно и что можно. И убежать.

Но им невдомек, что американцы, даже самые простые, с виду наивные, улыбчивые и доверчивые, имеют свой исторический и социальный опыт. У них своя национальная психология, свой острый взгляд – и поверьте, лучше бы такой «турист» не считал их «непуганными идиотами». Потому что американцы народ крепкий, толковый, очень похожий на нас, русских, той поры, когда у нас было свое государство, когда была русская власть, русский царь, русская армия, русские сословия, и кстати, законоуложение Российской империи, основанное на незыблемых догматах православия.

Вот почему нам, русским, слущившим с себя советчину, вдруг оказывается легко жить в этой стране. Например, нередко нам задают вопрос: вы родились здесь? Чаще мы  пожимаем плечами: разве вы не слышите акцент, мой неистребимый русский акцент?

Оказывается, слышат. Но почему-то считают, что мы родились где-то здесь, недалеко, возможно, воспитывались в закрытой общине. Потому что, в целом, у нас те же моральные и социальные ценности, что и у них. Мы веруем в Бога, уважаем труд, какой бы он ни был, чужого не возьмем, потому что это грех, стоим за нерушимость семьи, за то, чтобы у мужчины была одна жена на всю жизнь, чтобы дети воспитывались в уважении к старшим, чтобы государство было ответственно перед людьми, чтобы каждый человек мог высказать все, что он думает о властях, и чтобы власти, питающиеся нашими налогами, слушали и слышали, что им говорят люди.

Да, нас, эмигрантов, никто и нигде не ждет. Не буду говорить о Европе, но в Америке, стране созданной эмигрантами, ценность твоя в том, насколько нужен ты оказался этой стране. Насколько упорен ты в своем желании счастья. Насколько энергичен и целеустремлен к своей цели.

Президент США Джон Кеннеди сказал замечательные слова, которые нередко повторяются и в печати, и по телевидению, и везде, где заходит разговор о сути нашей жизни в Америке: «Не спрашивай, что может сделать страна для тебя, спроси, что ты можешь сделать для страны!»

Лозунговая жизнь в СССР многим из нас обрыдла еще там, и потому поначалу мы не воспринимаем этих слов во всей их американской глубине. Но прожив в Америке на сегодня дольше, чем где бы то ни было, теперь, допустим, я лично восхищаюсь прозрением Дж. Кеннеди. Эта земля – благодарна! Ты сделаешь ей на цент, она возвращает тебе долларом. Эта страна благословенна. Она возвращает тебя к Богу, и мы здесь снова становимся теми, кем Он нас создал – русскими!

И тут повторяется, что ранее происходило и с первой, и со второй волнами эмиграции. Очень скоро, неизвестно какими путями, но мы приходим к успеху – к материальному, а главное, что к духовному.

Материальный успех внешне более заметен. Это хорошая работа, приличное жалование, машина (две, три), дом, образование для детей, запасы на старость, разные вложения в ценные бумаги, пенсионные фонды, размеренный и правильный образ жизни... Помню, в середине 90-х годов, когда я только приехал в США, мои друзья-старики пригласили меня с собой в гости к одному тоже «новоприехавшему».

Сергей В. оказался невозвращенцем из загранкомандировки в Англию в 1987 году. Жену он взял из русских немок, или немецких старых русских. В 1990-ом переехали в Америку. Выучился на компьютерщика, хотя самому уже за 30. Жена, с твердым немецким акцентом по-русски (впрочем, с очень богатым русским), еще училась во время нашего визита на врача. Работала в медицинском офисе, а по вечерам ездила на лекции и занятия. Обе их девочки в элитной частной школе.

Что же мы видим: дом на два этажа, в гостиной люстра сияет, паркетный пол, зеркала в полстены, как в «Унесенных ветром». Чудесно сервированный стол. Перед тем, как взяться за ложки-вилки, все к красному углу обернулись. Молитва. Девочки тоже читают. После последнего «Аминь!», хозяин радушно приглашает отведать, что Бог послал.

Ужин удался на славу. Закуски, салаты, паштеты, основные мясные и рыбные блюда. Мужчины, конечно, отпробовали водочки. Дамы предпочли по бокалу вина. Разговорились. Стали петь: «Степь да степь кругом...», «Гори, гори, моя звезда...» На дессерт, как принято у американцев, мороженое. А потом хозяин отвел меня к своему кабинету, вынес оттуда несколько охотничьих ружей. Ну, кое-что в ружьях я понимаю. И когда у тебя в руках ружьишко стоимостью в 8-12 тысяч долларов, то ты можешь догадаться о настоящих доходах в этом доме.

-Тяжело начинали? – спросил я Сергея.

-Как все, - ответил он. – Я на двух работах и в колледже, жена – по уборкам да в сиделках, даром что немка по воспитанию. А может, благодаря этому. Она, между прочим, меня к церкви приобщила. Я ж, как все оттуда, атеистом рос. 

Потом мы не раз встречались то в Ново-Дивеево, то в Синоде на 93-й улице Манхеттена. Девочки их росли, становились невестами, их русский, поначалу не очень уверенный, с годами все улучшался. После так называемого «объединения церквей» я эту семью больше не видел. Может быть, переехали в другое место, может быть, остались с Лавром (Шкурло) и Синодом РПЦЗ МП, а у меня туда больше ходить не было никакого желания... Почему-то думается о первом.

Духовный успех – точнее, духовное прозрение и наставление на путь Христов, - происходит без особых видимых примет. Мы тут просто как бы освобождаемся от всех наростов, наплывов, болезненных опухолей советского менталитета. Мы становимся свободными, но в то же время самодисциплинированными, уважающими порядок, знающими, зачем мы пришли в этот мир, и как нам в свой час надо будет уходить.

Мы начинаем искать Бога, мы возвращаемся к Нему. Потому что вдруг понимаем, что в тот час, когда земной путь будет окончен, нам придется держать последний ответ перед Ним. Придется отвечать: а жил ли ты так, как Он заповедал? Отдавал ли ты Господу последние две лепты, как та вдова? Помогал ли ближнему своему, любил ли его, как самого себя? Не предал ли ты своего единоверца? Не смалодушничал ли перед разъяренной толпой? Не солгал ли, а если так получилось, то не упорствовал ли во лжи? Нашел ли в себе силы покаяться? Обратил ли свое лицо к Богу?

Несколько лет назад мне в руки попал уникальный документ. Русский человек, кубанский казак, сотник Черешня, рассказал о своей жизни. Всего на двух или трех машинописных страничках. Как участвовал в обеих войнах, в гражданской и второй мировой. Как перебрался после в Америку, в штат Нью-Джерси. Как трудился, горбатился на разгрузках вагонов и огромных автомобильных фургонов. Как брал две-три работы, да еще по ночам учился. Как здесь, уже в возрасте под пятьдесят, закончил свое образование и стал юристом. Американским адвокатом. Работал... по иммиграционным делам, помогая русским беженцам зацепиться, удержаться, устроиться в этой стране.

Создал семью славный казак Черешня, фамилию переделал на американский лад, стал мистером Черри, что во-первых, подходило для публичных выступлений в суде, а во-вторых, совершенно соответствовало казачье-кубанскому оригиналу. Вырастил и дал образование своим двум сыновьям. Материально и финансово так обустроился, что ежегодно отчислял бедным тысячи долларов. Участвовал во многих общественных и казачьих организациях. Был одним из крупнейших благотворителей в церкви...

Меня поразили слова старого казака, подводившего итог своей жизни: никогда, ни у кого ничего не просил, не брал, всего добивался своим трудом, сам потом отдавал, и Господь миловал!

Кто ждал участника войн, раненого и контуженного, но несогнутого казака Черешню в Америке? Никто. Сам приехал, никого особенно не спрашивал. Трудился, молился, снова трудился. Никаких пенсий или льгот не клянчил. Выучил английский, добился высшего образования, оказался востребованным и своей казачьей общиной, и всей страной. Прожил достойную и честную жизнь.

На таких примерах мы, русские в Америке, укрепляемся в своей правоте. Не землей, даже не хлебом, но духом Господним мы живем здесь, и в этом суть и смысл православного подхода к жизни.

Не очень доказательно прозвучало обращение В.Г.Черкасова-Георгиевского к двум другим оценщикам эмиграционной жизни. С первых же слов, с самого зачина было ясно, что эти несчастные – так называемые «неудачники».

Один пишет: «"Главное, что я хочу Вам написать, таково: американцы -- сволочи. Они тоже продались Путину, как и все остальные. В руководящих кругах США российский агент сидит и агентом погоняет...»

И дальше: «Достаточно сказать и то, что сейчас американцы меня преследуют по указке Кремля. Я лишился всего. У меня нет ни работы, ни дома. Живу... из милости. Мои статьи в Интернете ОДНОВРЕМЕННО начали исчезать... и с русского, и с АНГЛИЙСКОГО Интернета. Америка становится похожей на Россию».

Я понимаю, что это крик души человека. В этом крике есть некоторая доля правды. Например, что политический эстеблишмент США, озабоченный только своим собственным процветанием, может принять любую сумасбродную доктрину в отношении РФ. Например, что там установилась своеобразная, но демократия (!?!?). Или например, что политическая стабильность в РФ стоит того, чтобы не замечать, что это стабильность анти-народного, бесчеловечного режима. Потому что политически стабильная ядерная держава все-таки не такая головная боль для Вашингтона, как нестабильная ядерная держава.

При этом в прессе США постоянно циркулирует трезвое и правильное понимание: что режим в РФ преступный, воровской, высшие эшелоны власти – из офицеров ФСБ. Что экономика РФ все так же аномальная, вне рыночных законов, а потому честный бизнес с ними получается плохо. Что элементарные права человека в РФ системно нарушаются. Что нет свободы слова, печати, других СМИ. Нет свободы собраний, волеизъявления. Что инакомыслящие – в том числе инаковерующие, не верующие в человека или в идолов, а верующие в Господа! – там подвергаются репрессиям. Что выборы во власть – это фарс, к которому снова и снова прибегают для одурачивания населения РФ.

Однако утверждение, что американские власти будут преследовать политбеженца по указке Кремля – это слишком! Объясню почему мне так кажется. Прежде всего, человеку дали политубежище. А это значит, что наше могущественнное государство берет его под свою защиту. Однако человек не понял, что значит «защита». Это совсем не значит, что государство будет теперь поить и кормить его. Это значит только одно: тебя преследовали в твоей стране, но в Америке мы им тебя преследовать не позволим! На это у нас есть достаточно сил и средств.

Другое обстоятельство не прошло мимо меня. У человека нет ни работы, ни дома. Живет он «из милости». Этого я не принимаю, так как сам прошел путь от нелегала, от безработного, лишенного законного права на труд – до гражданина этой страны, если и не богатого, то достаточно обеспеченного, обычного среднего американца.

Жалоба не может быть принята, потому что даже сейчас, в период кризиса, работ в Америке много. Это не легкие виды работы, не самые выгодные. Тем не менее, скажем, если я сегодня потеряю свое место, то я знаю, что через три-четыре недели я найду другое. Пусть работу не такую денежную, пусть без ряда так называемых «бенефитов»: оплачиваемый отпуск, больничные дни, дни для личных дел, двойная оплата, если работаешь в национальный праздник. Но это будет – работа! А значит, еженедельный доход в дом. Значит, приличное жилье, спальня с кондиционером, душевая с постоянной горячей водой, кухня с газовой плитой и холодильником... Значит, машина всегда на ходу, за услуги всегда уплачено, телефон (воду, электричество) мне не отключают, должником не называют.

И уж нет никаких сомнений, что просить к себе «милости» у людей я не буду. У Бога – да! Но так уж мы созданы. Мы всегда у Него просим милости к себе, до последнего дыхания повторяя молитву: «Господи, спаси и сохрани!»

Полезный совет этому человеку дать нетрудно: найди работу. Любую! На 6-7 долларов в час, на 40-50 доларов в день. Не скули, что тебе жалко своей жизни, что ты звереешь от одной мысли, что 8 часов в сутки у тебя работа отнимет. Господь сказал не только Адаму, но всем нам: «в поте лица своего будешь есть хлеб, пока не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Бытия, 3 – 19). Как же можно идти против воли Господа?

Становится ли Америка похожей на РФ, как пишет этот человек. В каком-то смысле – да. Особенно при последнем нашем президенте, Бараке Обаме. Парень из Белого Дома говорит одно, но делает совсем другое. Совсем как партноменклатурщик эпохи недоразвитого социализма. Здравых идей он не принимает, здравомыслящих людей, например, таких, как генерал Стэнли Мак-Кристал, увольняет. Планы, чреватые социальным гниением, пытается воплотить в жизнь. Взять тот же план по реформе здравохранения. Или например, проявляет полную солидарность с гомосексуальным меньшинством, что, мол, они могут даже в законные браки вступать. А в то же время крупный частный сектор укрепляет свою корпоративную власть, зачастую в подавление гражданских прав. Банки (и банкиры, конечно) получают огромные деньги, - централизованно! - чтобы «встать с колен». И конечно, продолжают жрать на коленях, мало заботясь о реальной экономике. Это уже явная отрыжка социализма!

И все-таки процессы в этой стране иного свойства. Они динамичны, они всегда дают надежду на улучшение жизни. Вот почему мы, эмигранты 90-х, так или иначе, но в 2010-х живем гораздо лучше, чем по приезду. Во всех отношениях лучше, нередко вызывая зависть у урожденных американцев. И есливсего за 1989-1999 годы, по российским данным, из РФ в дальнее зарубежье выехало на постоянное место жительства 1046 тысяч человек, то даже при неблагоприятной иммиграционной политике в первом десятилетии 21 века нашего брата эмигранта стало еще на полтора-два миллиона больше.

Три миллиона ушли на волю! Это говорит само за себя.

Второй мой виртуальный оппонент, по-видимому хлебнувший эмиграции не с того края, пишет: «Я прошёл путь полулегального иммигранта в Канаде, приехавшего без статуса и без денег - это очень тяжёлый путь - я жил в ужасных условиях, очень тяжело (физически тяжело) работал, прошёл через массу унижений (начиная с бытовых унижений - многие англичане и американцы уверены, что если человек плохо понимает по-английски, то это форма слабоумия) - мне иной раз казалось, что я не выдерживаю и уже на грани срыва - и это при том, что когда я приехал в Канаду, мне было лишь 20 с хвостиком».

Мне трудно сказать, через какие такие особые унижения может пройти человек в этой стране. Без причины тут никто никого не унижает. Этого нет в традициях американцев. Тем более, что приехал это человек в благотворном возрасте, до тридцати. Когда язык впитывается, как вода губкой. Поэтому мы и говорим: если хочешь начать новую жизнь, то делай это как можно раньше.

Я бы Господа благодарил ежечасно, если б мне удалось вырваться из СССР в 20 с хвостиком. Потому что тогда у меня был бы запас времени, вся жизнь впереди, я бы не был отягощен ложными понятиями, дурными привычками, ненужным знанием. Но Боженька распорядился иначе: отправляйся, когда тебе почти 40!  Когда все лучшие силы из тебя высосаны режимом. Когда поздно получать новую профессию, а православный журналист, пишущий по-русски в Америке, в самом деле, имеет мало шансов. Что поделать? И страна не православная, и основной язык здесь не русский.

И все-таки... Люди переучиваются, для этого государство выделяет финансовую помощь. Так, мне довелось учиться в трех колледжах, хотя по американским меркам имею то, что здесь называется степенью «магистра». В одном из колледжей познакомился с советским евреем, Владимиром Борисовичем. Ему тогда было 56, он должен был закончить  колледж в 60. Его точка зрения была прагматична: работать я буду еще по крайней мере до 65, то есть пять лет. А может, и больше, до 70. Чтобы эти десять лет не прошли даром, чтобы обеспечить себя и жену (дети их выехали раньше и хорошо устроились), мне нужен этот диплом. И я получу его!

Его английский был ужасен. Но он без всякого стеснения вступал в разговоры, а то и диспуты с американцами. И никто, по моим наблюдениям, не принимал его за слабоумного. Напротив, если ты не знаешь английского, то в Америке тебе все карты в руки. Вся страна покрыта сетью школ для взрослых. Первая и главная дисциплина там – «английский как второй язык». Преподают квалифицированные преподаватели. В штате Нью-Йорк, например, это система учебных центров BOCES: десятки школ по всему штату. Лично посещал такую школу в 1996 году в г. Наяк. Совершенно бесплатно! Для зачисления показал свой просроченный советский паспорт, единственный документ, оставшийся от той жизни. И был зачислен, ходил по вечерам на классы, долбил слова и выражения.

Мы знаем, чтобы заговорить, нужно выучить пятьдесят фраз! И еще двести слов! Эти слова и выражения, по-моему, может зазубрить даже обезьяна. А человек, приехавший в англо-говорящую страну в возрасте едва за 20, жалуется, что его принимали за слабоумного. Бред кривого попугая!

Во всех штатах, где традиционно большое количество эмигрантов, есть подобные школы. В самом городе Нью-Йорке центров системы BOCES нет, но есть широкая сеть самых различных школ и классов – сотни их. При общинах, культурно-просветительских центрах, при церквях, приходах, публичных библиотеках... Например, очень славится курс ««английский как второй язык» при Риверсайд Черч. Курсы «английского как второго языка» есть также во всех колледжах, чаще всего за символическую плату. Так, в конце 90-х такой курс «СТАРТ» был в Кингсборо-Колледже – возле знаменитого Брайтона – за 120 долларов! Это двух-трех-дневный заработок малооплачиваемого рабочего.

То, что у советских нередко случаются срывы, известно всем. Одни начинают здесь пить, тем более что на бутылку водки заработать ничего не стоит. Другие кидаются в денежные авантюры, например, нагребают долгов на кредитные карточки. Или мошенничают. Им сколько не дашь, все мало. Или просто заболевают, когда видят, что у другого машина поновее, и не в съемной квартире он живет, а в собственном доме.

У нас, русских, срывов практически не бывает. Все, что Бог нам уготовил, принимаем с благодарностью. И нам не свойственна та форма советского слабоумия, при котором человек считает всех ему чем-то обязанными. А себя – не обязанным выучить язык страны. Или не обязанным трудиться. Или не обязанным признавать законы страны, в которую он так или иначе попал.

Вопрос: валить из режимного лагеря или нет, должен решаться, конечно, самим человеком. Но надо понимать, что новая «оттепель» 90-х уже сменилась на жестокую зиму, без перехода в лето. Возвращение красных флагов, советской риторики, усиление власти тайной полиции во всех областях жизни – все уже было, только на этот раз, похоже, будет еще хуже.

Они подготовились, они переучились, они переквалифицировались и перегруппировались. Ими все взято на вооружение. Они работают с каждым из нас. Что ты будешь делать там один, без родных, без друзей? Здесь трудно, но это – временно. И потом здесь у тебя родители, братья, сестры. С чего начинается родина? С картинки в твоем букваре... Песни о главном... Помнишь, подруга?..

Специалисты по пропаганде никогда вам не скажут, что русские в Америке – это более двухсот лет обоюдного обогащения. Что образовательная система штата Аляска начиналась с сети церковно-приходских школ – при православных церквях! Что наш Св.Патриарх Тихон (Беллавин) здесь в конце 19-го – начале 20 веков развил такую бурную работу, что не возврати его Синод назад, в Россию, возможно, была бы сейчас Америка православной. Что многие железнодорожные станции во Флориде – русской архитектуры. Потому что строились по проектам и на деньги бывшего гвардейского офицера Дементьева – Дименса. Что гений Сикорского поднял целый штат Коннектикут. И т.д., и т.д., и т.д.

Что, наконец, русские здесь, как мужчины, так и женщины, самые желанные мужья и жены. За нами попросту гоняются. У русских мужчин слава сильных, добрых, работящих, с открытой душой, и в то же время строгих защитников семьи, традиций и устоев. Женщины... ах, да сами знаете, как млеют американцы от наших русских женщин! От их неповторимых глаз, от их внутренней силы, верности, от их необъяснимой души.

Никогда кремлевские сидельцы не скажут, что эмиграция – это выход для сотен тысяч русских. Выход из тупика! Кремлевской системе это невыгодно. Ей выгодно сократить население до необходимой обслуги Трубы. Ей выгодно не русское национальное начало, а собственное безбедное существование. Своих детей они будут посылать в Оксфорд, в Гарвард, в Принстон, в Корнелль. В ваших детях они будут видеть только рабсилу. И обрекут их на то же жалкое прозябание, на медленную гибель, на духовное рабство и разложение.

Именно поэтому многие сейчас понимают: спасение и возрождение русского народа в 21-ом веке – в уходе из-под власти Кремлевской системы, в полной эмиграции, в возвращении к христианским ценностям, в приобщении к Духу.

 


 РУССКИЙ ШТЫК

Н.Смоленцев-Соболь

(Продолжение, начало в №165)

... В Харбине, на Офицерской улице, однажды подошла к нему элегантная дама:

«Георгий, это вы?»

Он сразу узнал ее. Соня Берсеньева. Да, уже три года замужем. Муж занимается торговлей. Был в армии у Колчака, потом в рати у Дитерихса. Заведовал поставками продовольствия, амуниции, обуви, топлива. В общем, всего, что можно было купить и продать. Постоянно живет в Шанхае. Но часто бывает в Харбине, Цицикаре, Мукдене, Хайларе... А она вот решила навестить золовку, сестру мужа. Они сейчас заведуют торговыми делами ее отца здесь, в Новом Городе.

Зашли в ресторан. У него оставались еще деньги после последнего рейда и лечения. Немного, но оставалось. В ресторане играл джасс-банд Покровского. «Маркизы» с мушками на щеках разносили цветы. Официант, не смотря в лицо Анисимову, открывал бутылку, приносил блюда на подносе. Они пили вино, ели жареных фазанов. На дессерт заказали кофе с мороженым и ликером.

Потом ехали на таксомоторе. Оказались в его квартире на К-ской улице. Соне хотелось посмотреть, как он живет. Уже ночью, под треск раскаленной докрасна печки, она сказала, нет - потребовала:

«Георгий, довольно войны! Давай уедем в Бразилию. Или в Австралию. Или в Америку. Все уезжают в Америку, там сколачивают огромные состояния. Ты помнишь Лялю Завадовскую? Сейчас живет в Калифорнии, у нее дом, плантация апельсинов. Поехали, а, Жорочка, прошу тебя, поехали...»

Она заплакала. Она была так прекрасна. Даже в слезах. С распущенными волосами. Умоляющая его. И он уже почти согласился. Да, война проиграна. Восстания в Сибири подавляются до того, как они, Белые, что-то узнают о них. И можно снова и снова ходить на ту территорию, устраивать засады на патрули, срывать красные флаги и сжигать сельсоветы. Но что же потом?

Приезжали советские «кавежедеки» оттуда. Привозили письма. Одно было и для него. Сестра Маша писала, что кое-как устроились с житьем-бытьем. Мама, правда, не может найти никакой работы. А ей, Маше, удалось закончить бухгалтерские курсы. Работает теперь в кооперативе. Живут обе в общежитии - это такой барак наподобие рабочей казармы, с общей кухней, там на кухне есть два примуса. Мама научилась управляться с примусами. В письмо были также вложены мамины серебряные сережки. Они были ей не нужны. Какая-то соседка по кухне даже ругала ее за эти сережки.

Он с тем же человеком переслал назад деньги. Все, что имел.

«Я подумаю, Соня. Дай мне подумать. Все так неожиданно... - ответил он. - Ты такая прекрасная, такая...»

Но начался конфликт на КВЖД. Полковник фон Вах прислал к нему человека: «Господин штабс-капитан, мы можем встретиться для обсуждения известного вам проэкта...»

Можем? Зазвенела каждая жилочка в руках и ногах. Не можем – должны встретиться, господин полковник!

Он возглавляет группу разведчиков. Со всей Манчжурии набрал лучших, верных, стойких. Его имя известно. К нему тянутся такие же, как он, непримиримые, упрямые, зрелые в мыслях и чувствах. Из них сколачивает он дисциплинированный, мобильный, дерзкий отряд. Переходят границу у Гродеково, уходят вглубь советской территории.

Здесь японцы сцепились с советскими. Они снова поражают его своей стойкостью в боях. Эти маленькие желтолицые солдаты и офицеры, кажется, не знают страха. Воюют, как машины. Правда, ему нечему учиться у них. Японцы тоже не скрывают своего восхищения от боевой удали Русского отряда. Анисимов умело маневрирует, используя знание местности. Умело расставляет людей и огневое прикрытие. Умело наступает и так же умело отходит. Потери в его отряде минимальные. Потери у советских войск – все японские газеты трубят о них.

О Соне Блиновой – такова  ее фамилия в замужестве – он словно бы забывает. Нет больше ни любви, ни нежности, ни полных зовущих губ. Есть радость парящая, ни с чем не сравнимое чувство: он снова дерется с красными! Отец, я обещал тебе. Отец, прости меня, что не смог тебя защитить. Но этой сволочи не жить спокойно.

Неправда, что только любовью душа воскриляется. Бывает ненависть к врагам рода человеческого выше любви.

На мулах, вооруженный легкими пулеметами, штабс-капитан Анисимов совершает рейд по тылам противника. Громит роту красной пехоты, потом вторую, потом склад боеприпасов. Подбивает и сжигает две советские танкетки, надежду советского командования. Взрывает железнодорожный мост и в нескольких местах перерезает телеграфные столбы. Я вам потрещу, я вам попередаю «бандиты напали на заставу...» Высланный патруль со связистами попадает в его засаду. Все перебиты.

Советские авионы обнаруживают его диверсионно-разведывательный отряд. На уничтожение его брошены большие силы. Интуиция подсказывает решение: ночью - 60-верстный переход. Почти бегом, не останавливаясь ни на минуту. По сопкам, через реки, вокруг советских застав и дислокаций крупных частей.

Выкусили?

Обождите, еще подкинем.

Японское командование награждает его орденом Золотого Солнца. Его имя на устах каждого в Харбине, в Гирине, в торговом Шанхае. Его зовут на званые обеды. С ним спешат знакомиться. Атаман Семенов высылает за ним свой автомобиль. Встречает ласково. Вы, Георгий, говорит, надежда этого островка России, затерянного в желтолицем, косоглазом море. 

Но однажды вернувшись домой, Георгий Анисимов замечает, что дверь его квартиры словно бы кто-то открывал. Открыл и закрыл снова. Заметил он это по крохотной бумажке, которую иной раз бросал на порог. Бумажку могла смести хозяйка. Могло отнести сквозняком. Но хозяйка никогда на его половину не ходила. А сквозняк с черного хода никогда не замечался. Напротив, здесь всегда было затхло и темно.

Он поскреб ключом в замочной скважине.

Раздались выстрелы. Пули пропороли фанерное покрытие двери.

Георгий Анисимов выхватил свой наган и ответил точно так же через дверь. Кто-то там упал. Потом побежал. Потом раздался звон стекла. Нападавший не ожидал, что окно в комнате Анисимова будет заколочено намертво. Разбил его.

Георгий выскочил на двор, обежал дом. Увидел, как темная фигура мечется по саду. Прицелился - выстрелил. Фигура исчезла в дальних кустах, там был лаз на улицу.

Они сидели с полковником фон Вахом в отдельном номере ресторана «Маджестик».

«Вся советская резидентура в Манчжурии теперь работает на одну задачу: ликвидировать вас, - говорит полковник. - Японские друзья сообщают, что с заданием в Харбин, Шанхай, Гирин, Мукден и несколько других городов засланы особые группы советских агентов, китайские власти им потакают».

«Китайцы - ладно, продажные душонки. За десяток шанхайских долларов родной матери голову отрежет. Однако японцы-то что? Не знают, что с ними делать, с этими советчиками?»

«Токио диктует военным, что делать. А в Токио считают, что нас, Русских, можно использовать, но когда мы становимся ненужны, нас можно убирать. В том числе и при помощи советских агентов».

«Кто же это меня подстерегал?»

«Наши источники указывают, что скорее всего, это был некий Дорошин. Вчера утром он был госпитализирован с пулевым ранением... Потом на консульском моторе отвезен на вокзал и отправлен в Союз. Но вы же понимаете, что «охота» только началась. Не этот, так следующий...»

«Понимаю. Что же вы предлагаете, господин полковник?»

«На данный момент было бы разумнее уехать вообще отсюда».

«В Шанхай?»

«Дальше. В Европу, например».

«У меня средств нет...»

«Организация поможет. И для вас не секрет, что это японские средства - пусть раскошеливаются, раз наших же подставляют».

Он плыл на французском пароходе через Сингапур на Цейлон и оттуда в Красное море. Было обидно. Он мог бы угробить еще одного-двух красных или агентов ГПУ. Война кончена для генералов. Война не кончена для него, Георгия Анисимова.

Индусы на нижней палубе спали вповалку. От них пахло потом, мочой и ароматическими умащениями. Англичане и французы наверху курили сигары, пили лимонад со льдом, рассказывали друг другу что-то увлекательное. Их женщины прогуливались под зонтиком. Они опасались, как бы экваториальное солнце не облущило их аккуратные носики.

Георгий Анисимов отворачивался от их взглядов. Хорошо, пусть будет Европа!..

* * *

Работы у Чака становилось все меньше. Отчего, не знаю. Он упирался, добывал все новые заказы. Но то один заказчик вдруг отбой дает, то другой – отсрочку. Я все чаще подметал просторную мастерскую, перетаскивал фанерные листы с места на место, мог подольше посидеть на солнышке, послушать пичугу в кроне платана.

Мы делали богатую кухню с «островом» посреди. Эти «острова» входили в большую моду. Тот, что я полирую, из зеленого мрамора. Я вожу да вожу по его поверхности электрическим сендером, доводя ту поверхность до глянца полковничьих сапог. Однако чувствую, что Чак в большом пролете. После кухни ему делать и вовсе нечего. Что ж, капитализм как он есть. Сегодня ты заказываешь пулярку в ромовом соусе, завтра вдруг вспоминаешь: мать отрезала кусок хлеба, покрывала его тонким ломтиком ветчины, наливала в чашку жидкого кофе. Беги, сынок, постигай науки... Видать, не все они, науки, тебе дались, раз снова на ланч у тебя простенький бутербродик с ветчиной и кофе из термоса.

Морин нервничала. Двадцать восемь лет молодухе, а вкалывает за мужика. Благоверный ее тоже чем-то пробавляется. За новенький джип «Вранглер» платить надо. За дом выплаты каждый месяц. Мебель еще с дуру ума прикупили. Это ж надо докумекать до такого, сама в мебельном бизнесе, а для себя – покупает в магазине. Правда, там кожа и особый какой-то набив. Но кто ж тебе, дуреха, сообщил такую новость, что ты - богачка? Десятка в час, восемьдесят в день – это не миллионы на блюдечке с золотой каемочкой. Начался запор у Чака – у тебя затравленность в глазах.

Все же надо отдать им должное. Сказано: два месяца работа будет – Чак в шитую нитку тянется, а работу добывает. Пообещалась Морин забрасывать меня после работы на Толстовскую Ферму – каждый вечер делает крюк, ничем не выдавая своих чувств. Подвезет, помашет рукой, потом по своим делам. Может, спешит еще где-то подработать. Хоть той же официанткой в местном ресторанчике. Четыре часа – еще 30-40 долларов от хозяина. Да чаевых подкинут, бывает, без жалости...

Вот и в этот теплый, совсем летний вечерок Морин ссаживает меня у Фермы, разворачивает свой джип посреди дороги, нарушая все правила, и уносится прочь.

Я иду к старику. Он уже ждет меня. Вижу, одиноко ему.

«Эти, из молодых, которым сейчас по шестьдесят-семьдесят... таки оглоеды, быват, оказываются!»

Мы говорим об одном, о другом, о третьем. Старику нечего страшиться. Чего навидался – на четыре жизни хватит. Людей будто насквозь видит.

-И меня видите, Георгий Васильевич?

-И тебя, Николай. Хоть и с той стороны ты, но наш. Как так получилось, я потом разберусь, если больно охота станет.

Мы пьем чай. Я вынимаю из холщового мешка с надписью Nyack Hospital вафельный тортик. Этот тортик, по моему большому заказу, привез мне из Нью-Йорка тот самый бронзовый Мишка. Там, в Нью-Йорке, по его рассказам, тортики прямо из Москвы везут. Это советские евреи, страдальцы за свою веру иудейскую, разворачиваются на Американской земле: импорт-экспорт, консультации по разным вопросам, тортики, сало, пиво «Балтика» оттуда, денежки сюда.

Не знаю. Мне с Москвой не торговать, и туда не ездить, вероятно, еще лет сто. А тортик... Почему же не купить да не угостить? Старик благодарно принимает. Просит меня порезать на дольки. В глазах его теплота. Давно, видать, ему никто никаких сладостей не приносил.

А только с попом Ново-Дивеевским ты поосторожней, советует он. Красненький Сашка-то. Подлость одна, а не попик!

Мы снова беседуем. Неспешно.

Сначала он попал в Сербию. Монархические посиделки по домам. Дым папирос. Бутылка водки на шестерых. Грубые сильные голоса: «Поход, господа! Поход, и немедленно!»

С сербами по-разному. Офицеры, чиновники, полицейские – с уважением. Им такой приказ сверху, от самого краля Александра. Тот самый король образование в Петербурге получал. О том, что русские защитили его маленькую Сербию, тоже не забывал. Другое дело с народом пониже, попроще и покукожистей. У них сентиментов не наблюдалось. Торгаши, работодатели, квартирохозяева жмут деньги на всю железку, рвут как могут.

«Поход, господа! Поход, и немедленно! Правильно сербы спрашивают: за что от Русия дойде? Что мы тут потеряли?»

«Да поймите, поручик. Нет у нас сейчас сил. Надо, чтоб новое поколение подросло. Вот тогда...»

Он нашел работу в железно-дорожном депо. Сумел устроиться инженером-технологом. С металлом всегда был на «ты». Да свои же, русские, подмогли. Пошел на инженерные подготовительные курсы. Здесь все учились. Учили сербский, немецкий, французский. Постигали математику, юриспруденцию, химию. В полные двадцать пять, а некоторые и в тридцать заканчивали гимназические курсы. И снова учились. Днем на студенческих скамьях, по ночам - погрузки-разгрузки вагонов, работы на мукомольном заводе, на ткацкой фабричонке, в гаражах, в ремонтных мастерских.

Любовь Макаровна была молодая казачка с Дона. Ушла со своим израненным мужем. В лагере Чатарджи муж ее скончался. Оставил ей дочку.

Георгий приходил в ее дом недалеко от Ташмайдана раз-два в неделю. Приносил лакомство для Оленьки: хлеб, намазанный «маслом» из земляных орехов и политый медом. Этот десерт им выдавали в столовой при депо. Девочка смотрела своими большими карими глазами. Брала хлеб. Тут же говорила: «Мама, тебе половинку и мне половинку...»

В 1930-ом году они поженились. Сыграли скромную свадьбу с домашним вином, самогонкой из слив, кукурузным хлебом, помидорами с огорода и овечьим сыром. Был на их свадьбе полковник Тилле. Позже помогал Жоре Анисимову выправить нужные документы для переезда в Берлин.

Получался герр Анисимов почти чистокровным немцем с Поволжья, бабушка со стороны отца, с девичьей фамилией Кнехт, происходила от немецких колонистов из Саксонии.

«Вчера был с визитом в кадетском корпусе. Мальчонки - цвет Русский! - восторженно делился он. - Через пять-шесть лет и впрямь можно будет свежими силами навалиться на советчину!»

«Ах, Георгий, не вы первый, не вы последний, - потирал пальцами седые виски полковник. - Вот оженились, теперь осядете где-нибудь в тихом городке, станете примерным семьянином и настоящим немцем: шнапс, сосиски, гусь на Рождество!»

«Извините! - повышал голос Анисимов. - Не я первый, господин полковник, не мне и последним быть! Какие сосиски? Какой шнапс? У меня еще три пачки патронов к моему нагану не расстреляны!»

* * *

Полный одышливый старик бродит по аллейкам. По неприкаянности, по расслабленности я вижу, что он нездешний, не американский. Здесь даже старички шустрые, целеустремленные. Тот в клуб на встречу с друзьями, этот - по четвергам играет в карты, наши русские, уже обамериканенные, то в гости, то посиделки, то просто в семейном кругу, внучат гоняют: «Сашка, опять по-русски забыл? Какой такой «кар»? «Кар» - так ворона каркает. А по-русски это - автомобиль!..»

Этот же бродит вокруг. Живот дряблый, волос не стрижен, борода вихляется.

«Вы откуда?»

«С Белграда».

«Вот как? Разве наши не уехали оттуда еще в 50-х?»

«В петидесети я бил младый. В университет учился. За что ехать далече? Отец сказал: будет и здесь жизнь...»

«А сюда как же?»

«Так война стала. Ми в Загреб жили. Там сейчас другая власть... А вы - из Русия?»

Киваю. Никак не могу заставить себя назвать ту страну Россией. Еще «СССР» - куда ни шло. Официально так большевицкая империя и называлась. Но - Россия...

«Если б там пенсию дали, ми би поехали на Русия. Но в консулате сказали: нет пенсии, ви чужденци за Русия. Я-то - русский, но жена моя - хорватка...»

Из длинного, барачного типа здания выходит, словно на воровство, маленькая темная женщина, юрк-юрк, по сторонам зыркнула, моему новому знакомцу махнула, что-то вроде бы даже сказала. Он обреченно махнул рукой. Пошел за ней.

Там своя история. Все пытаются приспособиться. Что под Тито, что под еще кого-то. Не осуждаю. Сам вон подхватил руки в ноги и - за кордон, кто знает, не в последний ли вагон вскочил? Зато старый белогвардеец восхищает меня, как никто на свете. Не сдался тогда Георгий Анисимов, не сдается и посейчас. Никакой пенсии ему «от Русия» не нужно. Несгибаемый дед!

Германия начала 30-х. Последние всхлипы Веймарской республики. Кокаинисты с кошачьими глазами. Пиво в высоких бокалах подается толстомясыми кельнершами, юбочки в оборку, груди в бокалы сваливаются. Сифилитичные трансвеститы в открытых дамских платьях. У них сутулые спины и язвы по коже. Джас-банды с Ямайки дуют в тромбоны, трубы и саксофоны. Губастые негры в соломенных канотье и белых туфлях верещат что-то свое.

Военные инвалиды, отворачиваясь и пряча колючие взгляды, стынут в очередях за кружкой кофе и миской горохового супа. У одних нет ног, у других нет рук, третьи без глаз, с оторванными челюстями, с обрубками вместо конечностей.

Женщины курят табак и опиум, торгуют собой втридешева. Двести тысяч проституток в одном только Берлине. Девочки начинают торговать собой с 11 лет. Бабушки пасутся на углах под красными фонарями. Им бы чулки вязать да в кирхе Богу молиться, а они воскресные дни проводят на панели.

Газеты упиваются светской пошлостью. Спекулянты скупают дома, земли, заводы, фабрики. Многие пытаются продать душу, если больше совсем нечего. Когда это не удается, стальной боек бьет по медному капсюлю. Лужица крови, потухший взгляд в никуда.

Георгий Анисимов находит работу в механических мастерских. Немецкий его - с неистребимым русским акцентом. В обыденной жизни он техник-механик, знаток механизмов и дизельных двигателей. Его ставят бригадиром ремонтников. У него приличное жалование. По субботам он идет в пивную, пропускает бокал-другой. По воскресеньям - в православную церковь. У них с Любочкой рождается ребенок, сын. Молодая счастливая семья. Оба при деле, любят друг друга, в детях души не чают.

Но после церкви собираются в его меблированной квартире мужчины с посеребренными висками. Любочка накрывает на стол: наваристый борщ, водка в запотевшем графинчике, копченое сало, салаты... От сытости распущены галстуки. Дым папирос. Вспоминания о боях и походах. «А помните того краскома на Маныче, господин полковник?», «Мой кавалерийский эскадрон смел их матросские цепи в десять минут...», «Да если б ваши казаки, господин полковник, продержались хоть два дня...» - «Два дня, говорите вы, шашками против бронепоездов, ротмистр? Два дня... Скажут же...»

И уже разомлев от еды и выпивки, устав от воспоминаний, затягивали любимую песню хозяина:

                                    «И покрылся берег,

  И покрылся ерик

 

 Трупами да трупами

 

 Порубленных людей.

Случались, конечно, и странные зигзаги в их бытии. Так, однажды артиллерийский капитан Шерстнев  вдруг заговорил, что солдатчину надо бросать, лучше присмотреться, как делается большая политика, и напрасно, наверное, генерал Кутепов отвергал самое безобидное предложение о сотрудничестве с большевиками. Того же Буденного можно было бы подкупить званием генерала, выделить ему потом генерал-губернаторство, да хоть  в каком-нибудь Ташкенте. Тухачевский, тот и вообще из наших, из дворян, мог бы поднять красные войска против Кремля. Даже если на время передать ему полномочия военного диктатора, так, может, лучше было бы...

Совершенно побелев, с нечеловеческим выражением зла и боли на лице, Георгий перебил его:

«Господин капитан, я надеюсь, что это у вас временное умопомешательство. Иначе я вызвал бы вас на дуэль и застрелил бы, как бешеную собаку!»

Капитан Шерстнев больше не посещал воскресные обеды и чаепития с задушевными песнями на улице Кайницер-штрассе в трудовом мозолистом Неукёлне. Говорили, что покинул Берлин, отправился в Прагу. Так часто случалось. Значит, были у капитана деньги, чтобы переезжать из страны в страну.

«Не сожалеете, что потеряли друга?»

«Друга? - старик пожал плечами. - Честь выше дружбы, Николай!»

Они встретились с полковником Тилле в Лионе. Предварительно списались не через почту, а личным порядком. Он приехал через Женеву из Берлина, Тилле - из Парижа.

Весна 1937 года. Цветут каштаны на набережных, женщины показывают ножки в ажурных чулках, блестят лаком «Рено», «Форды» и «Доджи», в ресторанах, кафе и бистро заливаются аккордеоны. Они сидят на террасе кафе «У Жака» в старом квартале.  Георгий Анисимов почти не изменился, разве что появилась серебряная нить, сам стал несколько крепче, уверенней, подобранней.

«Лучшие годы моей жизни, Михаил Федорович, растрачены впустую, - сухо констатирует он. - Почти семь лучших лет - и ни одного краснюка не подстрелил. Нет, это непорядок. Так не годится. Это надо поправить...»

Его жесткие «штабс-капитанские» усы воинственно топорщатся. Они сразу перешли на дружеский доверительный тон, вот что значит старый военный кадр.

С полковником Тилле в Лион приезжают еще шесть человек, четверо старых и опытных бойцов, прошедших через горячие схватки на Кавказе, в Донбассе и Крыму, и двое молодых русских парней, дети белогвардейцев, выпускники кадетских корпусов, те самые, которыми тогда восхищался Георгий Анисимов. У всех одна цель - в Испанию. Там генерал Франко формирует русские части.

«Чтобы я, да упустил такую возможность? Михаил Федорович, ты мне покажи, где красная сволочь схоронилась, я туда через любые Альпы и Пиренеи доберусь...»

Они пьют вкусное красное вино, заедают нежным сыром, слушают певичку. Георгий словно не ощущает ни вкуса вина и сыра, ни красоты набережной Роны, ни взглядов женщин от соседнего столика - он в хорошем немецком костюме, иностранец, скорее всего немец или швейцарец, а француженки так падки на респектабельность.

Он предупреждает Тилле, что засела в наших комитетах и союзах какая-то гадина. По его данным, французская полиция и военные получают сведения о каждой группе, направляющейся в Испанию. Поэтому и провалы.

«О нашей группе знают очень немногие, - наивно говорит Тилле. - Должны успешно перейти границу».

«Дай вам Бог, Михаил Федорович. Не обессудь, я пойду за кордон по своей тропе. Это у меня еще с партизанства на Амуре...»

Думали, что расстаются на несколько дней, возможно, на несколько недель. Но оказалось, что на добрых четыре года.

В Тулузе всю группу Тилле, всех семерых, арестовала жандармерия. Полгода держали в тюрьме, средневековом замке с круглями башнями. Эти башни помнили вопли катаров, которых пытали клещами и огнем. Шершавые стены слышали любовные куплеты трубадуров и боевые трубы самых невообразимых войск: сарацинов и папских рыцарей, испанских грандов, французских мушкетеров и немецких наемников. Теперь в этих стенах сидели русские воины. И ждали, как обернется все для них. Бросали монетку: орел или решка? Ругали конвоиров по-матушке.

Потом их перевели в лагерь для интернированных. Туда помещали всех захваченных при попытке перехода границы. Унылые бараки. Багровоносый капрал, которого они учили играть в «железку». Три десятка солдат и сержантов. Желчный майор, мечтающий уехать из этой дыры в Париж.

Спустя еще пять месяцев их отпустили, предупредив, что при повторной попытке они получат по десять лет заключения. Двух старых воинов, ротмистра Игревского и капитана Пунина, выслали из страны. На этом их служба генералу Франко закончилась.

Анисимову же удалось перейти границу без помех. Вскоре он добрался до войск Франко в провинции Арагон.

Участвовал в обороне Сарагоссы летом и осенью 1937-го. В качестве командира роты танковых истребителей бил по республиканским танкам, которые как две капли воды походили на советские Т-26.

«Это - “сталинские черепашки”, - объяснял со своим неподражаемым юмором Георгий. - Они только кажутся непробиваемыми».

И горели “черепашки” с советскими инструкторами и командирами весело, рвался внутри боезапас, застывали потом они на полях ненужным железным хламом, из которого местные крестьяне выковыривали все, что могло им пригодиться в хозяйстве.

Бойцы капитана Хорхе Алманзара быстро привыкли к его рубленным фразам, к его военной жесткости, к его ругательствам на немецком. А привыкнув и увидев, как он воюет, полюбили. Муштра и требования не казались так тяжелы. Быстро меняли они позиции, то подбираясь скрытно к скоплениям республиканских войск, то цепляя пушки к грузовикам и ловко маневрируя между полей сахарного тростника и подсолнечника. И неожиданно били по танковым колоннам и боевым порядкам противника.

Залегали и отползали интернационалисты 15-ой бригады. Небось шептали их губы: спаси, матушка родная, испанская земля... Бога-то им вроде как не полагалось поминать. Но не давал майор Алманзар никакой возможности ни укрыться, ни убежать от убийственного огня. Его противотанковые орудия беспрестанно лупили по железным «черепашкам». Его пулеметы и винтовки, из прикрытий, взбивали красноватую пыль. Свинцовая пуля находила свою поживу.

А тут и национальные гвардейцы переходили в контр-атаку. Выдавливали остатки анархистов из кварталов и пригородов, выкуривали из кирпично-черепичного заводика, гнали назад, очухаться не давали.

Битва за Сарагоссу анархо-коммунистами была проиграна. На тех полях, пересеченных оросительными каналами, среди белых домиков крестьян, среди виноградников и огородов, они потеряли десятки танков, тысячи человек живой силы, пулеметы, минометы, орудия. А главное, они потеряли нахальную уверенность, что советская мощь разобьет национальных гвардейцев.

Каудильо Франко лично прикрепляет к его груди «Военный Крест», обнимает его перед вспышками фотокамер и возводит в ранг майора.

«Мне передали, что вы отказались от денежного жалования, майор», - удивленно говорит он Георгию Анисимову.

«Деньги вашего превосходительства могут быть нужнее для испанских детей, потерявших отцов, - отвечает майор Алманзар. - Для меня высшая награда – это сделать свой вклад в защиту христианской нации от анархических и коммунистических варваров!»

Он произносит это на ломанном испанском, со своим неистребимым русским акцентом.

У каудильо на глазах слезы. Эти русские! Они – тайна для Европы. Никому не разгадать этих людей. Их несколько сот в его отрядах, частях и подразделениях. Некоторые  пришли с ним из Марокко. Другие всеми правдами и неправдами добираются из Франции, Бельгии, Германии, Югославии, из Польши, Египта и Турции. Они дерутся так, что ему, кадровому офицеру, мечталось только в его детских грезах. Они бьют испанских коммунистов, бьют интернационалистов из СССР и Америки, французских лефтистов и британских фантазеров без разбора.

У них особая манера воевать. Не красуясь, без внешних эффектов, к каким привыкли испанцы еще со времен Филиппа Пятого и кабальеро в плащах и шляпах с плюмажами. Для русских главное – уничтожить как можно больше живой силы противника. Любыми способами.

«Испания гордится тем, что в тяжелый момент с нею такие люди, как вы, капитан!», - торжественно произносит генерал Франко.

«Я горжусь, что в эту минуту я оказался нужен вашей блистательной нации, каудильо», - отвечает Георгий Анисимов.

Под именем майора Алманзара он участвует в Терруэльской битве в декабре 37-го и январе 38-го. Унтер-офицер Гаррет Зуккар и шестнадцать бойцов несколько часов держат оборону против двадцати танков и бронемашин. Испанский язык унтер-офицера Зуккара гораздо лучше, чем испанский майора Алманзара. На счету его служба в Аргентине, Уругвае и еще где-то. Только сам Георгий Анисимов знает, что никакой Гаррет Зуккар не аргентинский гаучо, а жадный до боев Игорь Сахаров, сын белого генерала. И сам генерал Сахаров обратился, по старой памяти, к Георгию Анисимову, чтобы присмотрел за его мальчиком. Майор Алманзар обещал – у него тоже сын Игорь, тоже болтает по-немецки, всего седьмой год, а тоже хочет воевать.

Его батальон противотанковых орудий перебрасывают к югу от Сарагоссы. Это уже овеянные славой побед бойцы и командиры. Их имена стали легендами. На счету Пабло Мартинеса четыре подбитых танка. Хорхе Гарсия сжег шесть танков. Лейтенант Алфонсо де ла Вега с его взводом уничтожил девять танков, взял в плен четырех советских «интернационалистов». Рассказывают, что истребители Алманзара так наловчились бить «сталинских черепашек», что выходят на них всего лишь с дубинками.

Немецкие инструкторы, прибывшие с партией противотанкового оружия, находят во главе батальона русского майора, который ругается по-немецки и по-испански, педантично ставит все на свои места, не спускает ни одной оплошности. Его адъютант Гаррет Зуккар ими ошибочно принимается за чистокровного берлинца.

Немцы угощают их домашним шнапсом. Русские выставляет в ответ чудесный французский коньяк. Иоганн Эрлих поет песни про светлый тихий Рейн. Четыре года назад он побывал в СССР. Им показывали маневры и новую боевую технику. Русские умеют воевать...

-Оставьте, Эрлих! Давайте будем точнее в определениях. Вы говорите о советских. Русские – здесь, в Испании. Там – советские. Сталинский интернационал!.. Воевать они умеют  только... мясом. Солдатскими трупами. Мы – другое дело, у нас другие учителя.

-Слушайте нашего майора, Иоганн, - смеется Гаррет Зуккар. – Он вам все расставит по местам.

Под Теруэлем они останавливают, захватывают и сжигают десятки “сталинских черепашек”. Это было зрелищно и страшно: броневые ряды, скрежеща гусеницами, ползли по холмам. На каждой машине – десятки бойцов. Вцепились в железные панцири. И вдруг там и сям вспышки, дымки. Потом трели пулеметов. И горят железные чудовища. Снаряды и бронебойные патроны пробивают их бока. Глубоко эшелонированы оказались позиции истребителей танков. Падают и разбегаются кто куда республиканцы. Их добивают из пулеметов.

Национальные гвардейцы опять контр-атакуют. Республиканцы и анархисты бегут. Их грузовик, пытающийся вырулить среди воронок колдобин и валунов, подбит метким выстрелом из 30-милиметровой немецкой пушки. Кто-то тут же отвоевался, упав на красную землю. Кто-то пытается бежать, но стрелки майора Алманзара обрывают их бег. Двое, по виду меньше всего напоминающие испанцев, сидят в воронке от мины. Один пускает себе пулю в висок, другой захвачен в плен.

Это высокомерный начальник, примерно одних лет с Георгием. У него густые черные брови, властный и презрительный изгиб губ. Он заявляет, чтобы гвардейцы отвели его к высшему командованию. С капитанами и майорами он разговаривать не станет.

«Я – польский гражданин и требую встречи с консулом Польши!»

«Я – майор Алманзар, и сначала вы побеседуете со мной, - сказал ему Георгий по-испански и добавил по-русски: - Вы мой трофей, Соломон Михайлович, и со мной ваш цирк не пройдет, товарищ комиссар второго ранга».

Соломон Михайлович Цицерман, один из главных политических советников, сразу сник. Враз обвалилась его сказочка, сочиненная и подкрепленная в Москве, уточненная его дальним родственником Натаном Эйтингоном в Мадриде.

Сейчас можно найти кое-что о когда-то ловком, неуловимом и опасном советском шпионе-диверсанте Натане Эйтингоне, он же Наум Исаакович, он же  Леонид Александрович, он же Грозовский, Леонов, Наумов, товарищ Пабло, а также очень опасный и жуткий Л.А. Котов, которого боялся даже Илья Эренбург. Котов был заместителем того самого А. Орлова, который позже бежал и 15 лет скрывался в Америке.

Это он Наум-Леонид Эйтингон в 1940 году будет контролировать убийство внука Троцкого и самого Лео Троцкого в Мексике. О, история Наума Эйтингона-Котова еще не написана. А он, между прочим, был «куратором» самой Плевицкой. Той самой, что выступала перед Государем Николаем Александровичем, что завораживала своим голосом тысячи русских, что разнесла своего «Соловья» по миру, а позже со своим мужем белым генералом Скоблиным помогла выкрасть генерала Кутепова.

Генерал Судоплатов, разработчик и участник многих убийств, сообщает, что был начальником над Наумом Эйтингоном, который оказался одним и самых верных ему лично соратников по террору и убийствам.

Его брат - Владимир Эйтингон. А двоюродный брат Михаил Эйтингон.

Однажды прогуливаясь по залам Метрополитэн Музея в Нью-Йорке, я увидел коллекцию великолепных карманных часов. Золотые, с филигранной работы миниатюрами русских Государей: Николая I, Александра II. Подарены каким-то Владимиром Эйтингоном в память о свох родителях Михаиле и Бетти Эйтингонах.

Кто такой этот Владимир Эйтингон, в руках которого оказались царские золотые часы? Я поискал немножко и обнаружил автора из Воронежского университета, который с 70-х годов публиковал и публиковал свои бессмертные шедевры: «Теория управления социалистическим производством», «Автоматизация управления производством», «Модернизация предприятий: факторы, стратегия, направления»...

Все о том, как бы заставить людей работать больше, лучше, продуктивнее. В конце концов, всякая политика упирается в очень простой вопрос: ты мне поесть принес?

Еще поискал немножко. Год рождения - 1924. И там, где у других стоит, кем числится, у Владимира Наумовича написано: профессор - генофонд.

Очень трогательно, что Владимир Эйтингон, вспоминая о своих родителях, увековечил свои чувства в этих подарках Метрополитэн Музею. Теперь все, приходя в этот музей мирового значения, могут увидеть, как сильна и тепла была память некоего Владимира Эйтингона о своем папе Михаиле Эйтингоне, который вполне возможно был кузеном Науму Эйтингону, которого так любил и ценил генерал-шпион-убийца Судоплатов и чей, возможно, сын сейчас тоже является «профессором - генофондом»...

Известие о победе войск генерала Франко майор Алманзар получил в госпитале. Зацепил все-таки его республиканский стрелок. Пробила пуля колено, раздробила коленную чашечку. Врачи, конечно, сделали все, что было возможно. Но нога больше сгибаться не будет. Отмаршировался майор.

Франко не забыл об отважном русском. Прислал своего генерала с двумя адъютантами. У генерала было длиннющее аристократическое имя: Хуан Бенедикт Антонио Балтазар де ла Сантос.

Он привез для Анисимова еще один крест – «За боевые заслуги», а также объявил волю каудильо: не майор, а полковник Алманзар удостоен чести получить испанское подданство, ему дается офицерское денежное пособие за целый год, на эти деньги он может приобрести регистровую землю, если на земле той будет чей-то дом или хозяйство, военное ведомство берется уладить этот вопрос. Одним словом, выбирай Георгий Анисимов кусок Испании. Ты пролил за эту страну кровь, ты теперь наш, испанец, настоящий кабальеро...

На столике в госпитальной палате генерал заметил стопку газет. Почти все на немецком, одна или две на испанском, еще на русском. Похудевший, с непримиримо твердыми светлыми, совершенно не испанскими глазами, полковник Алманзар, он же Георгий Анисимов, отклонил предложение генерала Франко.

«Передайте, генерал, мою искреннюю благодарность каудильо, которого я прежде всего ценю за решительность, ум и отвагу в сохранении замечательной испанской цивилизации, - сказал он. - Однако похоже, что скоро мне потребуется снова браться за оружие».

Генерал переглянулся с сопровождающими его офицерами. Какое оружие? Каудильо победил. Над всей Испанией безоблачное небо. Что там в других странах – кого это интересует? Досужих газетчиков? Политиков, которые часто и сами не знают, чего они хотят? Промышленников, которым надо продавать свои продукты, захватывать рынки?

«Также надеюсь, что наш справедливый каудильо по заслугам оценит боевое участие других белых русских, - продолжал Георгий Анисимов. - Знаю, что многие так и живут с нансеновскими паспортами, без прав, в мирные дни ожидая каждый час увольнения с работы, даже если они лучше работают, чем местные...»

«Несомненно, полковник, но вам лично...»

«Лично мне, генерал, ничего не нужно. Зато многим моим соратникам Испания стала второй родиной!»

«Восхищен вами, полковник. Ваш ответ будет передан каудильо. Желаю вам скорейшего выздоровления».

Генерал с длинным именем Хуан Бенедикт Антонио Балтазар де ла Сантос пожал руку Георгию Анисимову и отдал честь.

Первого сентября 1939 года германские войска вторглись в пределы Польши. Гонористые полячишки могли только головами крутить, следя, как мчатся мимо один за другим танкетки, броневики, грузовики, полные веселых солдат. Тех, кто кричал «Ешче Полска не сгинела!» и оказывал сопротивление, немцы брали в стальные клещи. Рычали моторы, грохотали пушки, трещали пулеметы. Германская военная машина не знала сбоя. Через две недели советские танки взломали восточную границу и стали добивать Польшу, истекающую кровью. Так началась Вторая Мировая.

Сам Господь хранил Георгия и держал его все это время в Испании. Коленная чашечка срасталась трудно. Только через три месяца он стал ходить. Заглядывал с любимую таверну к Хорхе Лопесу. Таверна была под красной черепичной крышей. Черепицу, как и стены, выкладывали еще, поди, когда Сервантес писал своего «рыцаря Печального образа». Там всегда вкусно пахло мясом, жареным луком и немного табаком.

Его там хорошо знали. Встречали радостными возгласами: полковник Алманзар! Стаканчик доброго вина? Он присаживался, выставляя негнущуюся ногу.

Он не был свидетелем подъема нацизма и неожиданной дружбы Хитлера со Сталиным, а Молотова с Риббентропом. Иначе, он решил бы, что пора отстреливать членов НСДАП, которые теперь стали братьями членов ВКП(б). Он не раз повторял: ему все равно кто против большевиков, будь это сам черт, он бы пошел с ним бить краснопузую сволочь.

Завсегдатаи таверны эмоционально кричали в его поддержку.

Вот так полковник!

Наш каудильо знает толк в людях.

Но черт как раз оказался на стороне красных, продолжал Георгий Анисимов. Бесовская сила была в большевиках. Под бесовскими красными звездами ходили. Кроваво-красными флагами размахивали. Строили какой-то там коммунизм. А на самом деле несли власть дьявола по всему миру. Поставлена на колени и разрублена на куски Польша. Немцы в Варшаве и Кракове. Советские войска во Львове, Ровно, Пинске и Белостоке. Чья следующая очередь?

Простой народ качал головами.

Мы не знаем, господин полковник.

Вот и я не знаю, говорил полковник Алманзар, пил из глиняной кружки пенистое вино и заедал его овечьим сыром...

Анисимов возвращается в Берлин. Денег хватает, чтобы в механические мастерские пока не ходить. Даже если б и пошел, то кто бы его принял назад, инвалида с палочкой в руках?

Старые друзья снова зачастили в его уютную квартиру на Кайницер-штрассе. Рассматривали кресты, добытые в ратных трудах. Расспрашивали об Испании, о тамошних нравах, о войне, о советских, об их технике в бою. Рассказывали новости: что происходит здесь, в эмиграции, кто умер, кто отошел от активной жизни, кто переметнулся на ту сторону. Не забывали ни одной крошки сведений, что происходит там. В той стране. Из которой ушли почти двадцать лет назад.

Тухачевского расстреляли. И Блюхера расстреляли. И Егорова. И Антонов-Овсеенко куда-то пропал. Что-то уму непостижимое там творится. «Врагов народа» вылавливают не десятками, не сотнями - тысячами. А они – как грибы после летнего теплого дождичка... Зато Буденный  по-прежнему гарцует на белых жеребцах. Любит породистых лошадей.

И снова, после сочного бифштекса и рюмки водки под моченые яблоки, пели любимую песню хозяина:

А первая пуля, а первая пуля,

А первая пуля

Эх, ранила коня...

А вторая пуля, а вторая пуля...

Конечно, кто радовался больше всего, была Любовь Макаровна. Полтора года - только письма. Потом страшное известие, что ранен, что лежит в лазарете. И не написали, куда ранен? Выживет ли? Боже, сжалься надо мной! Первого мужа потерять после ранения. Второй, душа быстрокрылая, не мог жить без войны – и вот... Сжалься, Господи, помилуй меня и детишек наших. Растут ведь в этой проклятой Германии. Отец им нужен. Рука его твердая. Оленька уже в девушку вытянулась, невестится. Игорек спит и видит, как отец возвращается.

Вернулся. Сошел с поезда, похудевший, с палочкой.

Теперь по вечерам, перед тем как отойти ко сну, долго гладит и растирает Любовь Макаровна мужнино колено. Потом прильнет к нему, заплачет.

«Ты что, Любушка? Что ты?»

«Слава Богу, Георгий, что покалечила тебя эта пуля!»

«С ума сошла? О чем ты говоришь?»

«Не пойдешь ты больше ни на какую войну. Со мной будешь, с семьей своей...»

«Дурашка!»

«Никакая я не дурашка, Георгий Васильевич, - строго обрывала она. - Я жена твоя! Запомни это. Жена!..»                   

                Ноябрь 2011

 

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 


РУССКИЙ ШТЫК

Н.Смоленцев-Соболь

(Продолжение, начало в №164, 165 «Верности»)

 

В тот июльский теплый день Чак Хоффмайстер встретил меня сумрачно. Ник, я должен сказать тебе что-то. Что, Чак, ты хочешь мне сказать? Он поджал губы и резковато объявил, что больше не может держать меня. Что он должен мне сто долларов, и он их отдаст. Однако с этого дня ему работник не нужен.

Морин таскала листы фанеры на настольную пилу. На меня она не смотрела.

Если бы я был слепой и глухой, я б и тогда догадался, Чак, что дела твои хуже некуда. Спасибо и на том, что я продержался у тебя пять недель.

О’кэй, Чак, сказал я, но как мне вернуться?

Морин добросит тебя назад, на Ферму.

Очень хорошо, Чак. Желаю тебе удачи.

Мы пожали друг другу руки. Он повторил, что за остатком заработка я могу подъехать на следующей неделе.

Сто долларов.

Конечно, почему бы не подъехать?..

Меня начали увольнять с начала 80-х. Так что я уже привык, не строил из себя кисейную барышню, не впадал в истерику, не пил водку в одиночку и не скрипел зубами. Со некоторых должностей я уходил сам. Преподавал в институтах. Числился в сторожах. Оставлял теплое место в администрации «парка культуры». Гнал строчку в городской газете. Читал лекции в Обществе «Знание».

Пройдут какие-то годы, и никто, наверное не вспомнит, что это было такое – Общество «Знание». Я читал там лекции на курсах повышения квалификации сельских учителей. Знаете о чем? О русском языке, как языке межнационального общения и об интернациональной дружбе. Так мне было предписано. Еще о русских святых. Еще о последних новинках литературы. Сельским учителям было некогда следить за тем, что писали Чингиз Айтматов, Анатолий Рыбаков или Юрий Бондарев. А помимо того, я им вводил в извилины Андрея Платонова, Фазиля Искандера, Бориса Можаева, Василия Белова и Владимира Крупина.

Потом пришло время свободной торговли. Я открыл свою газету. Она называлась «Губернский листок». Больше меня никто не мог уволить. Потому что я сам себе был увольняльщик.

Я начал газету с долга в 67 рублей. Через три года около меня кормилось семнадцать человек. Журналисты, поэты, киоскерши, разносчики, фотографы, один водитель с собственным затюканным Жигулем-03, еще была секретарша, которая улыбалась, как Мэрилин Монро, и печатала двумя пальцами, а также бухгалтерша, старая пройда, у которой в любом случае дебет сходился с кредитом.

Когда началась первая Чеченская война, я обратился к народу: не отдавайте своих детей в армию! Забрать заберут, назад не вернут. Время было безумное. Ельцин жрал водку и приказывал бомбить чечей. Генералы воровали все, что можно. Министр обороны Грачев получил кличку «Паша-мерседес». В Астраханской области офицеры КГБ наладили поставку Калашей самим чечам. Через узбекских коллег. А те расплачивались хлопком, благо все были в связях и с пониманием.

Через газету давал я советы, как надо прятаться от военкомата, от повесток, как обмануть врачей на медосмотре, хоть мыла наглотаться, а то известкой прижечь ногу в нескольких местах, в общем, косить от службы, а еще лучше, растолковывал я родителям, отсылайте ваших мальчишек подальше, хоть в деревню, хоть в другой город, хоть за границу – и  спасайте их от смерти.

Я не один такой был. В соседней области независимые «Ведомости» перепечатали мою редакторскую статью. В Москве и Питере подхватили мой почин. Там тоже стали прятать детей от войны.

Начальник городского КГБ подошел ко мне на улице:

-Высоко летаешь!

-Да куда уж мне?

-А если полетишь с крыши пятого этажа?

-Что я там забыл, на той крыше?

-Так, просто.

-Не-е... Я туда не полезу.

-Полезешь, - ухмыльнулся он скотской ухмылкой.

Я рассказал об этом случае Георгию Васильевичу. Ему принесли обед из Дома престарелых. Точнее, прикатили на столике с колесиками. Прикатила черненькая ямайская негритяночка. Он поделился своим обедом со мной.

-Все равно мне этого не одолеть, а ты теперь – американский безработный.

-Ничего, переживем.

-А ты рисковый парнишка, - сказал он, имея в виду пожелание начальника КГБ.

-Нет, Георгий Васильевич, мне до чертиков надоело перед этой сволотой сгибаться. Вот и все!

Мы сидели на открытой веранде. Пластмассовые тарелочки пусты и даже подтерты кусочками хлеба – это моя неистребимая привычка с армейской службы. Изредка со стороны дороги шуршала машина. Цвели рододендроны и розы. Между их пышными цветами плавали мохнатые шмели. Высоко в ветвях платана свиристела пичужка. Ярко светило солнце. Было тепло, уютно, спокойно.

-О Финнской кампании я даже что-то написал. Я тебе принесу, ты почитай, раз у тебя теперь много времени.

Он поднялся из своего соломенного скрипучего кресла. Ушел в комнаты. Потом вернулся со старой коричневого коленкора тетрадью.

Жаль, что он не дал мне скопировать эти убористо исписанные листы. Но кое-что я попросту занес в блокнотик. Прямо рядом со столбиками перевода английских слов на русский. Сейчас я могу только расшифровать свои записи.

Вторжение советских войск в Финляндию он воспринял с мрачным торжеством. Дожили – ножки съежили? Первые числа декабря 1939-го. Он набрал кипу газет, перечитал все их от корки до корки. Сделал вырезки. В ближайшее же воскресение, в церкви, подошел к полковнику Павлову.

«А не вы, господин полковник, упоминали, что знавали самого Маннергейма в бытность его дивизионным командиром на австрийском фронте, служили под его началом...»

Полковник Павлов так и ахнул.

«Даже не думай, Георгий! Я старше тебя и мой совет на этот раз ты должен послушать...»

«Почему же не послушать, Владислав Петрович? С удовольствием послушаю. Только потом, когда я послушаю, будет у меня к вам просьбишка. Напишите-ка письмецо Маннергейму. Дайте мне подобающую рекомендацию. Так или иначе, только быть мне под Выборгом скоро».

Как в воду глядел Георгий Васильевич. И двух недель не прошло, в декабре 1939-го, уже был прикомандирован полковник Анисимов к Девятому пехотному полку, Второму батальону. Маршировать больше и не нужно. Как знаток артиллерийского и тяжелого стрелкового вооружения, должен он обучать финнов противотанковой обороне.

Никогда прежде не бывал он в Гельсинфорсе, а по-финнски Хельсинки. Теперь, припадая на правую ногу, медленно шел по старым мощеным улицам. С унылого серого неба сыпал и сыпал мокрый снег с дождичком. Встречных прохожих было немного. Шюцкоровский патруль. Две девушки в беретах доброволиц. Грузовик, на который из старого особняка двое или трое мужчин таскали какие-то ящики.

А так – Россия и Россия, какой-нибудь угол Среднего проспекта на Василевском острове. Еще до Большой войны ездили они всей семьей в столицу, повидаться с родственниками, побывать в театрах, посетить модные магазины, а если Господь даст, то и Государя с Государыней увидать, один раз в жизни такое может случиться. И были те дни тоже серые и мокрые. Точно так же сыпал с низкого неба дождичек. Налетали порывы ветра от Невы. Прохожие спешили. Звенела конка. Из кофеен шел сытный запах кофе и булочек. Дамы раскрывали зонты, а садясь в крытые пролетки, собирали их. Офицеры поддерживали их под руку, а при встречах отчетливо отдавали честь друг другу. Кучера смачно чмокали и трясли вожжами. Швейцары у парадных стояли идолами.

Как не с ним это все происходило.

Теперь вот по улицам Гельсингфорса. Почти как в России. После Китая, Югославии, Германии, Испании... А Государя тогда не удалось увидать.

Георгий Анисимов останавливался, перекладывал чемоданчик из правой руки в левую, а палку из левой – в правую. Вместе с ним шагал седоусый, но еще бравый русский солдат Корней Силантьевич Козлов. Рассказывал спутнику:

«Советские бомбили нас. Этакие ироды! Теперь финны повсюду роют убежища. Да что там убежища, тьфу: щель в земле, досками обшитая. Но вот бункера у них, господин полковник, это вам не фунт изюма...»

Был Корней Силантьевич вахмистром в старой Русской армии. В гражданскую воевал на севере, создал летучий отряд. Гонялись они за революционными матросами и комиссарами, отменяли советскую власть, распугивали партизан. Женой взял местную, чухонку. Выучился от нее говорить по-финнски. Так и остался в Финляндии. Несколько лет назад переехали в столицу, Хельсинки.

«А гад Сталин, слыхали, что удумал? Раздавить финнов, мужчин в шахты да на лесосплавы, женщин по деревням рассовать, а детей в детские коммуны – нечего, де,  чухонскому семени производиться. Какой злодей! Но Карл Густавович ему ишо даст. Помяните мое слово, господин полковник. А детей мы вообще в Швецию отправляем. Шведы молодцы, помогают нам...»

Автобусы с детьми каждый день отправлялись на Стокгольм. Дети кричали, махали руками и почему-то смеялись. Их матери тоже махали руками. Но не смеялись. Так и уходили автобусы. Колонна за колонной.

Из Швеции же, в обход официального внимания, шли и шли добровольцы. Из Германии, в обход приказа их фюрера, приезжали немцы. И русские. Из Сербии, из Франции, из Польши, из Эстонии морем добирались опять же русские. Шли через границу шведские финны, не говорящие по-финнски. Ими наполняли Второй батальон, вливая в роты финнских шведов, тоже предпочитающих говорить по-шведски.

Девятой ротой, куда попал Георгий, командовал шведский финн лейтенант Мартти Киллстром. Языком команды был принят здесь шведский и немецкий. Это облегчало дело. Лейтенант Киллстром, высокий, светловолосый, с прямым носом потомка тевтонов, с удивлением принял этого русского.

«Вы были полковником у генерала Франко?»

«Командовал батальоном танковых истребителей».

«И вас послали ко мне капитаном-инструктором?»

«Меня не интересуют звания, господин лейтенант. Мне хочется только одного - снова стрелять по красной сволочи!»

Их глаза встретились. На одну только долю секунды. Но тут же поняли друга швед Киллстром и русский штабс-капитан Анисимов: связало их в тот же миг братство боевое.

Это была славная война. Вот где душенька штабс-капитана Анисимова порадовалась. Сопки, снег, мороз, пар изо рта, запах гари и чувство опасности – все так походило на Дальний Восток, на сидение под Спасском, на рейды через Амур.

В роте собрались отчаянные парни. Сам Киллстром был кадровый военный, учился в Стокгольме и Лондоне, бывал в экспедициях в Индии, служил два года в Албании. Гюнтер Шмидт воевал в Абиссинии, затем в Испании. Карл Эрикссон пять лет отслужил на пограничных заставах. У Арнольда Дудека опыт пограничной службы в Сербии, а затем в итальянском эспедиционном корпусе. Пер Хавилайнен был местным, из охотников, для него карельские озера и болота, леса и сопки нашептывали по ночам сказки. Он возглавлял отряд батальонной разведки, приданный роте. У пулеметчика Эрика Хайландера за плечами была служба в Китае. Он был американец, бывший «марин», то есть морской пехотинец.

Советские уже наткнулись на упорное сопротивление финнов. Финны встречали их лесными завалами. Снайперы выбивали командиров. Оставшись без начальства, солдаты зарывались в снег и медленно замерзали. Танковые колонны проваливались под лед и увязали в болотах. Грузовики застревали в ледяных сугробах. Лошади выбивались из сил и падали. Артиллерия не имела возможности развернуться. Финны косили советских из пулеметных гнезд, удерживали бункера, нападали, выскакивая на лыжах ниоткуда и так же никуда потом пропадая в ранних вечерних сумерках.

Полумиллионная армия Мерецкова буксовала в снежно-кровавом коктейле. Кто тот коктейль сбил, тому его и пить. Каждый день секретные сводки доносили в советский главный штаб: две тысячи убитых, полторы тысячи обмороженных, шестнадцать танков вышло из строя, потери финнов - неизвестны... Девятьсот шестьдесят убито, тысяча четыреста тридцать ранено, триста обморожено, два самолета сбиты финнской зенитной батареей над Выборгом, одиннадцать танков и двадцать грузовиков потеряно у озера Темного...

Эти бункеры вокруг холма «Лобастый» советские полки атаковали беспрестанно день и ночь. Шли танки, за ними рассыпалась пехота. Минометы засыпали чахлые березняки по берегу озера Темного своими смертноносными подарками. Советские бомбовозы скидывали бомбы на позиции «бело-финнов» с утра до вечера. Но каждая атака захлебывалась в кровавом грязно-снежном месиве. Пропустив танки через себя, неожиданно перед советской пехотой из мерзлой земли возникали пулеметные гнезда. Очередями заставляли солдатиков уткнуться в снег. Потом добивали из снайперских винтовок. Шевельнулся – пуля. Голову поднял – пуля. Ногой двинул – пуля.

И кричал советский сержант Рогов:

«Танки, назад! Назад! Засада!»

Танки уже горели. Это жгли их ребята из противотанкового подразделения роты Киллстрома. Били из 37-миллиметровых немецких пушек. Подбирались ближе и забрасывали бутылками с горючей смесью. А еще научил их хромой инструктор Георг Хаарбин останавливать танки хитроумным способом: ползет “сталинская черепашка” по снегу, скорость у нее невысокая, возьми да всунь деревянную оглоблю между траком и катком. И закрутилась “черепашка” на одном месте. Под пулемет ее не попадайся, злобная она в своем верчении. А высунулся командир из башни или люка внизу, так и стрельни по нему, отшиби ему краснозвездную башку...

Не так уж безосновательны были легенды о «танковых истребителях» под Терруэлем, что дубинами колотили «сталинских черепашек».

Второй батальон  уже был обстрелян. До боев у холма «Лобастого» он держал оборону у Ладожского озера. Делали вылазки в тыл противника. Одевшись в белые балахоны и масхалаты, пробегали за час до 12 верст, нападали на тыловые обозы. Взрывали бочки с горючим, перерезали телефонные линии, жгли технику. Георг Хаарбин с лыжниками ходить не был в состоянии, но он потребовал у лейтенанта Киллстрома, чтобы из каждого набега они приносили ему трофеи. Все равно что. Патрон неизвестного образца. Пулеметную ленту. Прицел орудия.

Очень радовался, когда получил снаряд 280 мм гаубицы. Чтобы доставить этот снаряд, финны заставили двух пленных тащить на себе салазки. Так рядовой Черемша и сержант Кусков предстали пред ясны очи хромого «финна» в рыжем теплом полушубке, который вдруг закричал на их родном русском языке:

«Вы что ж, еть...в...м..., грязь беспородная, на чужую землю хайло разинули?»

«Да мы, това...гражда...»

«Молчать, сукины дети!»

Через два часа лейтенант Киллстром получил от капитана-инструктора Хаарбина запрос: обоих пленных оставить на подсобных работах в противотанковом подразделении. Мартти Киллстром пожал плечами:

«Что ж, если господин полковник этого желает!»

Он продолжал обращаться к Анисимову по последнему чину, полученному на войне. В этом для него был свой смысл.

Так Василий Черемша и Григорий Кусков стали пособниками империализма, белофиннами и белобандитами. В рейды по советским тылам их, конечно, не посылали и в засады их не прятали. Но набивать ленты патронами, снаряжать гранаты, собирать самодельные мины Георг Хаарбин их научил быстро. Когда спустя две недели Корней Силантьевич Козлов приехал в городок Реемаа, куда на отдых был выведен Второй батальон, он застал полковника Анисимова за образовательным актом:

«Что приказал красный бандит Троцкий сделать с непокорным городом Ижевском?»

Молодой крутоплечий парень в шюцкоровке и советского образца гимнастерке отвечал:

«Красный бандит Троцкий приказал вырезать город-завод Ижевск, не оставить камня на камне. Было убито несколько тысяч ни в чем не повинных горожан и заводских рабочих...»

«Сколько человек расстрелял садист Бела Кун и его каратели в Крыму?»

«Более пятидесяти тысяч, включая мальчиков-кадет и медсестер...»

«Не медсестер, Кусков, а сестер милосердия. Повтори: ми-ло-сер-дия!»

«Сестер... милосердия... господин полковник!»

Они трое сидели вокруг дощатого стола. Первый был длинный худой рядовой с жидкой косой челкой надо лбом. Второй - этот крутоплечий Кусков, с запинкой отвечающий на вопросы. И полковник Анисимов, выставивший свою плохо сгибающуюся ногу вперед. От печи тянуло жаром. За чугунной дверцей потрескивали поленья.

«Корней Силантьевич, - поднялся с распростертыми объятиями Анисимов. - Как же ты нашел меня?»

«Хозяйка моя вот приказала привезть вам гостинчиков. Тут рыбные пирожки, а это - свиные котлеты. Еще печенье разное, ватрушки, гречишники, плюшки. А это, господин полковник, от меня – водочка. Крепка, чертовка!»

«Нет водки крепче русского солдата! – против света лампы посмотрел на бутылку Георгий Анисимов. - Нынче подтвердим сию пропозицию!»

До позднего вечера был виден свет в их маленьком домике. Уже далеко за полночь патруль слышал, как выводят мужские голоса старинную песню:

Кости мои белые,

Власы мои русые

Вороньё да соколы

По полю разнесут.

И пойдут ребятушки

Казаки-солдатушки

На могильный холмик мой -

Костей не соберут...

В начале февраля Второй батальон перебросили прикрывать Выипури, а по-русски Выборг. Потрепанные и обескровленные финнские части сменяли ночью. Собственно, сменять было нечего. Полтора-два десятка воинов встали на лыжи и побежали прочь от проклятого места. Слабосильный танк «Рено» на деревянных колесах, давно уже не стреляющий, пополз вслед за ними, таща трое саней на буксире. На санях были аккуратно сложены штабелями убитые бойцы.

Утром увидела Девятая рота лейтенанта Киллстрома себя в бункерах вокруг холма «Лобастого». Снайпера-кукушки уже повели свой счет: то там, то здесь раздавался сухой щелчок. Они первыми встречали советских гостей.

Шел семидесятый день войны. Противник, наконец, подвез свои огромные гаубицы. Темная полоса леса в пяти верстах от «Лобастого» теперь постоянно прочерчивалась на светлом фоне неба. Гул артиллерии стоял беспрестанно. Снаряды выли в высоте, потом рвались вокруг блиндажей, командных пунктов, бетонных капониров, убежищ для стрелков, хозяйственных построек, складов, в вырытых переходах, на подъездных дорогах...

Инженерная рота, несмотря на огонь противника, продолжала работу: тянули новые ряды проволочных заграждений, укрепляли окопы и траншеи, готовили глубоко скрытые стрелковые ячейки и пулеметные гнезда. Стрелки и командиры Девятой помогали им, подсказывали и советовали, где и как улучшить расположение.

Хромой Георг Хаарбин обходил позиции. С ним двое русских, которых он забрал к себе из плена. Вернее самых верных оказались. Уже показали себя в первом же бою. Кусков отсек пулеметным огнем пехоту. Черемша был у него вторым номером. Гюнтер Шмидт с ребятами тут же приложился из РАП-37 по головному танку. Эрик Хайландер мог только покрутить головой и присвистнуть в восхищении.

Теперь в пространстве перед холмом «Лобастым» их, танков, стояло почти два десятка. Сгоревшие. Уже остывшие и даже замерзшие. В полевые бинокли рано поутру Пер Хайвелайнен и Карл Эрикссон могли наблюдать, как советские похоронные команды стаскивают трупы к берегу озера. Там спускали в полыньи под лед. Командиры Девятой считали: триста пятьдесят восемь... трести пятьдесят девять... Хромой Хаарбин пускал пар в свои усы:

«Сволочи, даже крест не поставят! Хотя бы один на всех...»

Из-за дальней гряды сопок выскочили в сером небе самолеты. Много, в боевом порядке, готовые на свои смертельные заходы.

Засвистали свистки, зазумерили телефоны, побежали по переходам стрелки и офицеры, деловито «белофинны» Девятой роты разворачивали пулеметы, докручивали прицелы, подтаскивали запасные коробки с патронами. Ожидалось большое дело.

Советские самолеты шли волнами. Нахлынут, сбросят свои смертельные тяжелые бомбы, разворачиваются на уход. Но не так-то было просто уйти. Били сдвоенные пулеметы им в лоб, били, когда их обшитые броней корпуса проходили над позициями, били им вдогонку. Вот один бомбовоз пустил дым из левого мотора. Другой вдруг клюнул вниз и пошел «крутить штопора». Еще один самолет был подбит при налете второй волны. Эрик Хайландер стал кричать, что это его добыча. Шведы и немцы пожимали плечами. Твоя, так твоя... Третья волна отбомбилась без потерь. Но четвертая эскадрилья попала под такой густой перекрестный огонь, что двухмоторный «ДБ-3» развалился на части прямо в воздухе.

В отличие от испанцев, суровые шведы и немцы из Девятой роты не вопили, как дети, не размахивали руками и не прыгали от восторга. Они только поощрительно смотрели друг на друга и кивали: есть еще один!

Авиационный налет закончился. Снова ударили дальнобойные орудия по «Лобастому». Застонали сопки, заскрипели сосны, вздохнула испуганно земля под снегом. Плотность огня была такой густой, что из смотровых щелей бункера не было видно ни верха, ни низа, можно было различить только земляную стену, вставшую горой. При попадании тяжелых снарядов в капонир, бункер страшно сотрясался. Но добротный бетон выдерживал и 152-миллиметровые и даже 280-миллиметровые снаряды.

«Танки!»

Под прикрытием ураганного арт-огня, советские танки приблизились на 600-800 метров. Их количество изумило даже бывалого воина Киллстрома.

«Что, господин полковник, готовы?»

«Готов, Мартти! Пришло наше время!»

Заработали противотанковые орудия и ружья. Не прошло и трех минут, как пять танков и две бронемашины горели. С них спрыгивали солдаты, пытались развернуться в цепь. Пулеметы били по ним в упор. Снайпера Девятой роты затюкали своими винтовками...

Сорок минут спустя, советские откатились.

А потом снова: танки, машины, цепи.

Кровавая страда длилась не день, не два - все одиннадцать суток беспрестанно атаковали советские. Авиа-налеты сменялись танковыми атаками. Горели все новые и новые «сталинские черепашки». Пространство перед «Лобастым» на два километра было покрыто убитыми и ранеными, дымящимися остовами грузовиков и бронемашин. Отбив очередную танковую атаку, бойцы Девятой привычно торопились в убежища. Потому что знали – уже ухнули тяжелые гаубицы, уже летят по серому низкому небу снаряды.

Связь со штабом батальона была давно прервана. Иногда пробивался какой-то голос. Кричал что-то по-финнски. Но знавшие финнский связисты Девятой были убиты. И кричал в ответ что-то Карл Эрикссон, мешая шведский с немецким. Потом принесли раненого Пера Хавилайнена. У него были оторваны обе ступни. Но он сохранял сознание. Он потребовал, чтобы его перенесли к телефонам. Все, что он мог, хотя бы сообщить, что в Девятой осталось в строю меньше сорока человек. Из них большинство ранены или контужены. Лейтенант Киллстром ранен, продолжает командовать. Арнольд Дудек убит. Инструктор вооружений Георг Хаарбин убит. Командир противотанковой батареи Валтер Саари убит. Гюнтер Шмидт ранен, но остался на позициях со своими снайперами. Советские уже вокруг главного бункера. Они закладывают ящики со взрывчаткой...

 Силы оставляли его. Кровь вытекала из обрубков ног. И последним слабым голосом он вдруг радостно сказал:

«Нет, Георг Хаарбин не убит, он здесь, на командном пункте!»

Связь прервалась.

Второй батальон вышел из тех февральских боев в составе пятидесяти трех человек. Пятьдесят два были ранены. Пятьдесят третий, ковыляющий с палочкой офицер, оказался даже не задет. Когда финнские санитары попытались уложить его на носилки, он сердито крикнул по-немецки:

«Я не ранен! Окажите помощь лейтенанту!»

О нем финны потом рассказывали легенды. Это он, Бессмертный Хромец, Куолематон Линкуттайу, лично сжег восемь танков. Потом сел за спаренный пулемет и, прихлебывая из фляжки, бил и бил по наступающим цепям. Когда взрывом его выбросило из-за пулемета, он взял винтовку. Рядом с ним из винтовок шпарили двое его верных «пленных». Набегавшую полуроту красных расстреляли и забросали гранатами. Танковым взрывом накрыло их всех троих. Но из промерзлых и дымящихся комков земли вдруг снова поднялся Бессмертный Хромец.

Подбегающих к нему двух советских солдат он застрелил из пистолета. Пулеметчик Эрик Хайландер с помощником выскочил из полузасыпанного перехода как раз вовремя: группа советских попала под очередь и попадали, кто где. Но Куолематон Линкуттайу не убежал под прикрытие. Точно одержимый, он продолжал стрелять из своего пистолета. Потом подхватил автомат убитого красного и давай поливать из него перед собой.

Это он, Бессмертный Хромец, взял оборону холма на себя, когда Киллстром зашатался от потери крови и осел на мерзлую землю. Лая по-немецки распоряжения, Георг Хаарбин быстро перераспределил огневую мощь роты. Два пулемета – за бруствер. Трех стрелков со снайперскими винтовками – в сторону, в щель около кустов. Задача – отстреливать красных с фланга. Противотанковые РАП-37 и 45-мм пушки на новые позиции. Две выставить вперед. Кончатся снаряды, бросай орудие, быстро под защиту бетона. Один из спаренных пулеметов - в левый капонир. Туда же два противотанковых ружья.

Все восемь атак за следующий день захлебнулись. Счет убитым советским стрелки Девятой бросили вести. У подножья холма «Лобастый» серые шинели и ватники уже укладывались в два ряда. Они висели на проволочных заграждениях. Ими были заполнены воронки.

Танки давили трупы советских солдат и офицеров. Их гусеницы ломали хрупкие смерзшиеся кости и черепа их вчерашних боевых друзей. Этот треск напоминал хруст палого сухого хвороста, когда на него наступает неосторожная нога. Снег и кровь смешавшись с землей, покрывали все бурой массой. Танки подходили к какому-то рубежу и вдруг, точно заговоренные, начинали полыхать. Только потом пехота позади слышала хлопки базук и тут же падала на эту бурую снежно-кровавую массу, пытаясь спастись. Не было силы, которая могла бы их поднять на новую атаку. Приходилось отползать, неся все новые потери.

Попытались советские взять холм ночной вылазкой – и были встречены яростным огнем и фугасными разрывами. Успели белофинны, оказалось, заминировать все подходы к холму. Опять двинули танки на холм «Лобастый». Быстрые БТ-7 вперемешку с Т-26 шли уступами. За ними копилась и пыталась прикрыться их броней пехота. Неожиданно головной танк подпрыгнул и закрутился на одном месте. Миной разорвало ему левый трак. В какие-то секунды на его броне казались люди в белых капюшонах. Советские танкисты были вытащены из люков.

Красные командиры могли наблюдать в свои полевые бинокли, как к подбитому танку приблизился человек в рыжем овчинном полушубке. Он прихрамывал и помогал себе при ходьбе палочкой. Но на БТ он вскарабкался очень ловко.

Минуту спустя БТ открыл огонь по ползущим ему на помощь другим танкам. Его пулемет, в руках несоменного мастера, заработал. Два танка и бронемашина запылали. Стрелки были срезаны меткими очередями...

Легенды утверждали, что Бессмертный Хромец помчался на быстром танке БТ навстречу противнику. Эрик Хайландер, оказавшийся в этот момент рядом с Георгом Хаарбином, поправлял: «Нет, парни, этого не могло быть. Танк оказался бездвижен. Но в нем был полный боезапас. Я занялся пулеметом, а Джордж с еще одним русским стали стрелять из пушки...»

Только на одиннадцатый день, с подходом новых танковых подразделений, с вводом свежей 123-й стрелковой дивизии, после восьми-часового артиллерийского налета, после того, как почти все огневые точки финнов были подавлены, сумели советские пробиться к главным бункерам.

Остатки Девятой роты засели в глубине бетона. Едва в секторе обстрела показывался советский стрелок, звучал выстрел. Пытались бросать внутрь капониров и казематов гранаты. Но стрелковые и смотровые щели были так умело расчитаны, что гранаты ударялись об углы и откатывались назад.

Тогда, под покровом ночи, не стоя перед потерями, советские стали подтаскивать к главному бункеру ящики с взрывчаткой. Белофинны появлялись призраками в ночи, чуть не в упор расстреливали солдат и дважды взорвали уже перенесенный динамит. Советские солдаты продолжали тянуть ящики, отпихивая своих же погибших. Приказ командования должен был быть выполнен к утру.

Утром 23 февраля сержант Костиков доложил капитану Рабинеру, что все готово к подрыву. Капитан Рабинер связался с комполка Сивухиным, тот передал по телефону командиру дивизии генерал-майору Алябышеву: бункер заминирован, все готово к подрыву.

Взрыв был такой мощный, что столб земли и дыма видели в штабе Второго батальона за 10 километров от холма «Лобастого». Когда автоматчики ворвались в первые траншеи и гранатами разбили двери ближайшего капонира, то их встретило полное запустение. Ни одного белофинна, ни живого, ни убитого. Разве что гильзы, разбитые приклады винтовок, дырявые котелки, несколько поломанных лыжин, брошенные рукавицы, мятые пустые консервные банки, разбросанная солома да какие-то тряпки указывали, что кто-то здесь был.

Первые же солдаты, что попытались выскочить из траншей, попали под пули замаскированных снайперов.

Вторая линия обороны располагалась в двух километрах к северу от холма «Лобастого», за ручьем и жидким березняком.

«Кукушки» из Шестого батальона встречали советских гостей.

Надо было начинать все заново...

В мае 1940 года фельдмаршал Маннергейм награждал отличившихся. Да, маленькая Финляндия потеряла десятую часть своей территории, но oна отстояла свою независимость. Об этом он сказал в своем кратком слове перед небольшой группой иностранных добровольцев. Потом лично подошел к каждому их них и прикрепил по высшей награде Финляндии: «Крест Свободы» 2-го класса.

Потом был банкет. Престарелый фельдмаршал оказался в окружении русских:

«Ваше Высокопревосходительство, а ведь я служил у вас еще в 12-ой кавдивизии. Не помните? Корнет Семеновский...»

«Как я могу не помнить корнета Семеновского и его удалого дела под деревней Крипицы? - улыбался фельдмаршал. - Как вы устроились потом?»

«Франция. На заводе «Рено» кручу гайки, Ваше Высокопревосходительство... да вот, Господь довел еще раз под вашим командованием повоевать!»

«И то дело, Николай Сергеевич, оставайся теперь здесь, служака ты добрый, в военном ведомстве дам пост...»

Подошел и Георгий Анисимов.

«Я передавал вам, Ваше Высокопревосходительство, письмо от полковника Павлова...»

«Ах, так это вы, Куолематон Линкуттайу? Простите, что так называю вас, но все финнские газеты восхваляют ваши подвиги. Что же Владислав Петрович? Как он там, в Берлине?»

«Бодр, полон планов и сил...»

«О вас, полковник, много наслышан от майора Киллстрома, вы ведь были в его роте под Выборгом?»

«Так точно. Девятая рота, Второй батальон!»

«Служили при Государе?»

«Никак нет, Ваше Высокопревосходительство. Не успел по причине малолетства. Но в бригаде генерала Каппеля командовал пулеметным расчетом, затем был под командой генералов Нечаева, Мамаева, Молчанова...»

«Все ясно, старый «каппелевец». Господа, так как большинство здесь - русские, а я – царский генерал, хочу поднять тост, - Маннергейм выпрямился, взял с подноса хрустальную рюмку. - За непобедимую Русскую Армию, господа офицеры!»

Русские грянули «Ура!»

Эрик Хайландер с изумлением смотрел на все это. Он никак не мог понять, что связывает финнского главнокомандующего с этими русскими. Да, конечно, они отдавали свои жизни за маленькую северную страну. Многие пролили кровь, многие остались там, в безымянных могилах в лесах и на сопках под Выипури, Леметти, Карула, Иломантси, на болоте Суурсуо, на озерах Толваярви, Суммаярви, Коумосярви...

Но даже не это увидел он в глазах старого фельмаршала и этих русских, съехавшихся со всего света. Оказалось, что они говорят на одном и том же языке. И это не финнский язык. Это тот самый язык, на котором однажды поздним вечером Георг Хаарбин пел песню. В той песне повторялись одни и те же слова:

Любо, братцы, любо-о-о!..

Отчего-то понравилась эта песня Хайландеру.  Попросил кого-то перевести слова. Получилась бессмыслица полная: любовь, младшие братья, любовь...

Полгода я болтался между «выживу – откинусь». Работы не было. По совету одного бродяжки, словно бы земляка, съехал в Нью-Йорк – приютили на шесть недель две старухи, дочь и мать. Матери – девяносто, дочери сильно за шестьдесят. Наши, русские, из Югославии-Германии-Бельгии.

Половину языка, на котором я говорил, они не знали. Например, попрошу: «Можно взять турку, хочу кофе сварить?» Смотрят, будто я невменяемый. Пройдет годы, и я буду смеяться: болван, а как бы ты ответил на просьбу дать тебе индюшку, чтобы сварить кофе? Это в «союзе» медная или железная посудина с длинной ручкой называлась «турка». Здесь таким словом в русской диспоре называют индейку, любимое блюдо на День Благодарения.

Но в День Благодарения у меня была работа – один старик, из второй волны, нанял ремонтировать старый дом. Не знаю, кто был старше, этот русский или дом. Совокупно им должно было быть не меньше трехсот лет. Платил старик негусто, в первую неделю – двести двадцать, во вторую – двести. Я там обдирал стены, тянул электропроводку, латал крышу специальным варом, ставил новые окна.

И все время думал о судьбе Георгия Анисимова, которого мой наниматель, как оказалось, знал хорошо.

-Какой Анисимов? На Толстовской Ферме? А-а, этот? Из ума выжил. Вы с ним осторожнее, у него револьвер есть...

Я пожал плечами.

-Так что?

-Он советских не любит. Может выстрелить...

Я не мог сдержать улыбку.

-Что вы улыбаетесь?

-Так.

-Поулыбаетесь да пулю получите, тогда будет вам весело.

О самом говорили, что на него во время войны советский танк Т-34 наехал, головой под трак. Только распутица была, грязь неимоверная, это и спасло его. Голова вдавилась в грязь, танк прополз. А Сан-Саныч после этого фамилию сменил. Был он из рода славного адмирала Ушакова, стал каким-то Муссонэ. Сан-Саныч Муссонэ! Надо же такое придумать!

Но это все чересполосица, а через три недели у меня в кармане зашуршали «лишние» двадцаточки. Я переехал к подруге Сан-Саныча, такой же древней, но не в пример ему жизнерадостной старушонке по имени Аманда Кулиш. Поселился в теплом подвале ее дома, в южном Нью-Джерси. Занимательная была старушка. Она выращивала в своем саду... колибри. Наверное, сотни три-четыре этих крохотных птичек с длинными носами-шильцами порхали в ее крытых вольерах.

Как известно, колибри питаются, помимо прочего, нектаром тропических и полутропических цветов. Эти цветы были рассажены повсюду в вольерах в пять-шесть этажей. Пахли они одуряюще. Одни распространяли хмельной медовый аромат. Другие, я бы сказал, приванивали помойкой. Третьи – кружили голову запахом сладкой текилы. Ей-Богу, текилы! Когда я сказал об этом старушонке, она заулыбалась всеми тридцатью двумя жемчужными протезами: О, йес! Ви еслы прави!

По-русски она училась к Сан-Саныча. А Сан-Саныч, после того, как ему на голову наехал танк, русский совсем забыл. По-американски зато он шпарил, как природный.

Так как старички совсем одряхлели, они наняли меня. На Аманду я работал в вольерах и при надобности вылавливал сачком нужную пичужку. Пичужек тех она продавала по двадцать, а то и шестьдесят долларов штучку. Была клиентура, был и доход. У Сан-Саныча для меня периодически тоже появлялась работенка: там унитаз выломать и новый вмазать, здесь беседку починить, а то у соседа крышу залатать. Сосед заплатит сотню, мне с той сотни тридцать, Сан-Санычу – семьдесят. Капитализм, понимашь ли!

На наше, русское Рождество я опять оказался на Толстовской Ферме. Привез меня Сан-Саныч на своем старом рыдване с лысыми колесами. Пока ехали из их южного Нью-Джерси, не раз сердчишко замирало: вот она, наша смертушка пришла. Потому что водил свой «шевролет» Сан-Саныч ухарски, не страшился лихо обогнать огромный блестящий бензовоз, или сойти в другую линию прямо перед летящим «мерсом» или проскочить под носом у старого вэна, набитого не то китайцами, не то мексами.

Лысую голову Георгия Васильевича, совсем лысую, с темными бляшками и бусинками пота, я сразу заметил в тесноте церковки. После службы подошел.

-А, приехал! – было видно, что он рад.

-Как же!

-Што, труднехонько пришлось?

-По-всякому.

-А я было решил, что ты назад улетел.

-Куда мне назад, Георгий Васильевич? Там нет ничего. Теперь только вперед.

-Ну, ладно. С кем приехал? Или автомобиль приобрел?

-С господином Муссонэ. Знаете такого?

-Муссонэ? А, с Сашкой? Кто ж не знает этого свистопляса? Ну, хорошо, чайку-то зайдешь попить?..

С Сан-Санычем решилось все очень просто. Его подружка-колибри подкатила на своей «Тойоте». Сан-Саныч передал мне ключи от «шевролета»:

-На тормоз надо три раза давить, - предупредил он меня. – Смотрите, не разбейте машину. И надо ее заправить, там мало газолина.

Георгий Васильевич с насмешкой, как мне показалось, взирал на него. Сан-Саныч, не выдержал и приподнял шляпу:

-Мое почтенье!

Старик Анисимов покрутил головой и вдруг с явно слышимым сарказмом ответил:

-Взаименно!

Мы потихоньку пошли назад, к домику Георгия Васильевича. По пути он мне объяснил:

-Сашка у меня адъютантом был. Такие вот лапти-армяки! Нет, танк на него не наезжал, врут черти. Но в боях он бывал. Я ему сам «Железный Крест» на мундир прицеплял. По подвигам и награда: четыре танка лично сжег!..

 

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 

 

 

 РУССКИЙ ШТЫК

Николай Смоленцев-Соболь

Одну вещь я храню все годы моего изгнания-спасения - штык, каких давно уже нет на вооружении ни у одной армии в мире. Длинный, четырехгранный, на вершине от старых заточек уже стертый, на другом конце со специальным хомутиком, которым он когда-то крепился к винтовке.

Он попал ко мне малообъяснимым, но закономерным путем. Со временем начинаешь понимать, что все, не поддающееся объяснению, может считаться закономерным.

В 1996 году я работал на мебельщика Чака Хоффмайстера. Собственно, работал - громко сказано. Чак был мебельщик от Бога, немецкая кровь, порядок, трезвость мысли и расчета, старательность и аккуратность. Что ему понравилось во мне, это, может быть, то, что я учил английский. До меня через него прошло не меньше четырех-пяти русских мужиков, и все упорно отказывались выучить хотя бы две-три фразы. Чак принял меня на посмотр, а через два дня сказал своей помощнице Морин: «Но он... говорит по-английски!» Морин пожала плечом. Здесь не принято спорить с боссом.

В качестве высшего уважения к моему старанию Чак обязался заезжать за мной в определенное место, на Толстовскую Ферму. Туда меня доставляли знакомые ребята, которые потом ехали ремонтировать дома в Рокландском графстве. Вечером, после работы, Чак или Морин привозили меня обратно на Толстовскую Ферму, которая представляла собой акров сто ухоженной земли, с домиками, старыми корпусами дома для престарелых, церковкой, аллейками, которые были обсажены кленами и березками.

По этим алеейкам иногда бродили обитатели дома престарелых, светлоглазые старухи, говорящие по-русски твердо и четко, был один священник на пенсии, сморщенный недугом старик в черной камилавке, иногда проходила полная женщина средних лет, как мне сказали, делопроизводительница в том же самом доме для престарелых, было несколько поляков, которые работали на кухне и по уборкам, народец мордатый, куркулистый, нелюдимый, себе на уме, не идущий на контакт.

Обычно я садился на скамеечку и ждал, бывало по два-три часа, пока ребята подберут меня по пути домой. Конечно, нужна была машина. Но на кукиш не купишь, а я только что выпал в осадок в этой стране, поболтался там и сям, но меня быстро надоумили: забудь про честь и славу, почет и уважение, текущее ниоткуда бабло, жизнь в долг и радости забесплатно. Здесь надо вкалывать. И терпеть. И снова вкалывать. Только потом, если повезет, сможешь прокатиться по скоростному шоссе на собственном «корвете».

Приглядевшись к самим американцам, я понял, что так оно и есть. И потому сильно не выпендривался, а сидел и ждал, когда битый рабочий вэн вывернет на аллейку и темный в шоколад от загара Мишка Байда посигналит мне. Если мне надоедало сидеть, я гулял по алеейкам, здороваясь с обитателями Фермы. Однажды забрел подальше, и обнаружил еще три барака, составленных буквой П, с клумбой нарциссов насреди.

Лысина этого старика говорила сама за себя - от старости у него уже и волосы не росли. Но он упорно ходил по периметру вокруг барака, опираясь на сучковатую палку. Таких палок американская промышленность не выпускала. Это была характерная русская палка - отполированный ладонями дрючок со стоптанным концом.

С такой же палкой последние годы своей жизни передвигался мой прадед, Иван Леонтьевич. Своим дрючком он, бывало, ловко тыкал гусака, который все норовил ущипнуть меня за ляжку. Им же орудовал в палой хвое, обнаруживая семейки маслят или притаившийся груздок под осиновым листом.

Его же использовал Иван Леонтьевич однажды в споре с каким-то начальником в кожаном плаще - ткнув того в лоб да матюкнувшись вдобавок. Начальник будто бы споткнулся и клюнул носом в навозную кучу. Потом приехал мой отец, забрал меня вместе с прадедом - участок земли, которым питался Иван Леонтьевич, все равно обрезали по самую черемуху на углу. Этой черемухой я, помню, набивал рот и потом сплевывал черные косточки вместе с кашицей вниз, на гусака.

-Хорошая палка, - сказал я в первый вечер, поздоровавшись с лысым стариком.

-Ничего, - ответил он. - Крепкая.

Через три дня я опять столкнулся с ним, уже на повороте, недалеко от старой арочной кладки. Он прищурился, посмотрел мне прямо в лицо и задрал подбородок.

-Здравствуйте, - сказал я.

-Здравствуй, мил-человек, коль не шутишь, - ответил он скрипуче и пошел вдоль аллейки.

Я подумал, что он меня не узнал. Но когда спустя еще два дня (в субботу и воскресенье Чак не работал, и у меня это были выходные), в понедельник я опять сидел на скамеечке, вдруг его худая, мослатая фигура появилась рядом.

-Чего не был в церкви на службе? - спросил он.

-Не на чем приехать, - сказал я.

-А сам православный ли?

-Православный, - сказал я.

-Вэн ждешь? - спросил он.

Я удивился. Значит, давно меня заприметил и выяснил, что я тут делаю.

-Жду.

-Твой вэн приедет через час, не раньше, поди. Пойдем-ко, попьешь чайку с устатку.

Я остолбенел. Он говорил на наречии, в чем-то схожем с моим вятским говорком, с ясно слышимым приокиванием, с давно словно бы позабытыми словечками и вставочками. Эти «поди» да «ко», да «знашь ли».

-Сам-от откуда?

Мы медленно пошли по алеейке.

-С России.

-Это я прокумекал. Откуда с России-то?

-С вятской сторонки.

-А-а, -сказал он. - Земляк, почти што.

-А вы откуда?

-Казанский. Вы в Волги, мы с Камы, далеко ль до Казани?.. - шутливо бросил он мне присказку. - Говорили у вас так?

-Н-не знаю. Нет, наверно...

Мы подошли к баракам, построенным буквой П. Старик повернулся ко мне:

-Как зовут-то?

-Николай.

-А меня мамка с тятенькой Василием Александрычем нарекли Юрьем, то бишь Георгием. Ну, подём-ко, подём...

Чай у Георгия Васильевича был легкий, пахучий, на травах заваренный, вареньем сдобренный. Я выпил две больших чашки и вспотел. Пока пил, вкратце рассказал о себе. Как в Америку попал, что потерял здесь и пытаюсь найти. Как у Чака работаю: рейки строгаю, поверхности полирую, формайку к фанере приклеиваю, углы заглаживаю, собираю столы да тумбочки, а то вещевые и бельевые шкафы, посудные серванты да навесные шкапчики для кухонь.

-Где травы такие берете?

-Травы-то? - переспросил старик. - Кое-что сам высеваю. Мятка, да лимонник, да душица, да липовый цвет сам сбираю. Вот такие лапти-армяки-и-треухи!

Мы поговорили о травах. Потом о болезнях. Моя аллергия в этой полиэтиленово-крашенной Америке неожиданно прошла. И мой шейный остеохондроз, пугавший своим возвращением, оставил меня. Отчего, непонятно.

-Америка - неожиданная страна, - сказал старик. - Значит, климат тебе, парнишко, тут.

Немного забавно было слышать в сорок лет обращение «парнишко». Но я снова посмотрел на лысый череп старика, на высохшую пергаментную кожу, покрытую сеточкой морщин. На его пергаментные губы, шелестевшие своими почти ста годами одиночества. И промолчал.

-Мне два месяца назад девяносто шастой пошел, - вдруг сказал Георгий Васильевич, словно отвечая мне. - Так что не обессудь, ты для меня по возрасту считай что внучок.

Я принял это за должное. Стали дальше чаек попивать, да былое вспоминать.

Нет, своих внуков у старика не было. И дети все умерли. Так получилось. Женат был очень давно.

Он открыл старый, давно вышедший из моды секретер, выдвинул правый ящичек, вынул из него фотографический портрет: молодая красивая молодая женщина в виньетке, меховое боа на плечах, красивые старинные серьги в ушах, стеснительная, будто стыдливая улыбка - так улыбалась и моя бабушка Любовь Фоминишна, у отца есть где-то старая фотка, маленькая, пожелтевшая.

-Серьги красивые, - сказал я.

-Серьги эти - моей матери, Веры Павловны, она была из старого уральского рода, ее предок был первым воеводой в Кунгуре, ее дед - знаменитый горнозаводчик Горностаев, эти серьги, старого чистого серебра и собственных хитных самоцветов, подарил своей будущей жене, моей прабабке.

-Умерла ваша жена, Георгий Васильевич? - спросил я.

-Ваши убили, - сказал он и строго посмотрел мне в глаза.

-Красные, - сказал я.

-Красные, - подтвердил он.

-Я - не красный, - сказал я. - Потому и здесь.

-А Россия-то што, для тебя не возрождается? - непримиримо сощурился он.

-Для меня - нет. Погибает там мой народ, Георгий Васильевич.

-Погибат? - опять на наш язык перешел старик.

-Погибат... - ответил я ему.

Через два дня мы опять сидели в его комнате со старым секретером, иконами в красном углу, мерцающим светом лампадки под ними, древней Библией и старинным молитвословом на полке у окна, простой панцирной кроватью, на каких спят здешние бойскауты в своих летних лагерях, да кованым сундуком под нею.

-Спросил я о тебе господина Федорова. Да, правду ты мне тот раз сказал: виделись вы с ним. На Красную Горку в Ново-Дивееве, да в «Благодати» на концерте. Понравился ты ему, Николай. Это хорошо... Казачишко он не сказать чтобы сильный, поди, из приписных, хотя себя за коренного выдает. Одна беда, што с разным нечистым народцем якшается. Но и то верно: и Государя видел, и по красным из винтовки постреливал. Уже хорошо!

С профессором Федоровым, одним из последних оставшихся в живых Белых бойцов, мы долго беседовали в один из весенних воскресных деньков. Старичок был забавный, тоже под сто лет, но шибкий, ловкий, с хитреньким прищуром маленьких глазок. Отчего-то проникся ко мне доверием. Отчего, не знаю...

-На это побережье он да я – двое последних, - продолжал Георгий Васильевич. - Еще в Калифорнии, под Сан-Франциско, двое живы, да в Австралии один.

-Вы участвовали в гражданской войне?

-И не только, парнишко. Я, почитай, по самый Вьетнам, включительно, где увижу краснюка, туда иду убивать его. Жаль к вашему «Афганистану» уже стар стал...

Он повернул свой лысый череп к окну. Свет заходящего солнца облил его древне-кирпичным окрасом. Высокие скулы, острый нос с горбинкой, выдающийся вперед подбородок, сухой рот крепко сжат...

На свою первую войну Жора Анисимов, тогда семнадцатилетний гимназист, попал под Казанью. Брал подполковник Каппель старую славную Казань. Батарея легкой артеллерии расположилась прямо в яблоневом саду, неподалеку от дачи, что  принадлежала Анисимовым. Стали обстреливать позиции красных. А те, в свою очередь, разумеется стали обстреливать яблоневый сад. Как завыло, как заухало, все живое кто куда попряталось. Он тоже спрятался было в дачном погребе, изредка поглядывая из бокового выходца. А когда убило прямым попаданием снаряда двух или трех человек из батарейной прислуги, Жора подбежал к прокопченному пороховым дымом капитану-батарейцу:

«Ваше благородие, дозвольте стать подающим!»

И не дожидаясь разрешения, бросился к зарядному ящику.

На следующий день мать его отчитывала. Отец, инженер-механик, молчал, только теребил свою мягкую бородку. Потом сказал жене: «Теперь дай-ко, я скажу сыну что-то». Тяжело поднялся из своего кресла, подошел к Жоре, обнял его: «Сынок, иди и защищай наше отечество. Нашу Волгу, наш дом, наш яблоневый сад... Защищай своих сестер, нас с мамой...

Через неделю был Георгий Анисимов уже в пулеметной команде при артдивизионе. Зачислили его вольноопределяющимся. Выдали третьего срока обмундирование: чьи-то сбитые растоптанные сапоги, старую гимнастерку, бушлат и бескозырку. Любовь к механизмам, заложенная когда-то еще отцом, проявилась у Жоры в самом основательном изучении пулеметов. А изучив основательно, тут же применил знания на практике. Из чего он тогда только не стрелял! Из «Максима», из «Льюиса», из «Гочкиса», из «Кольта», из французского «Шоша». Старые бойцы, фронтовики с опытом Великой войны, изумлялись вольноперу: мальчишка еще, поди и не брился ни разу в жизни, а воюет - я тебе покажу!

Был такой момент. Стал их дивизион на дневку у татарской деревни. Выставили охранение, как полагается. Только после сорокаверстного перехода так устали бойцы, что заснули - 48-линейными гаубицами не разбудишь. А тут конница Блюхера, откуда взялись, черт их разберет. Охранение не успело и выстрела сделать. Налетели на деревню силами до эскадрона, а то двух. Туда-сюда скачут, артиллеристов рубят, ручными бомбами раскидываются, из карабинов добивают.

Тачанка с «Максимом», где Жора Анисимов был вторым номером, была укрыта за плетнем. Ее никто не заметил. А он с ездовым бесшумно запряг лошадей, еще одного бойца позвали.

«Айда, ребята!»

Выскочила та тачанка да прямо в самое пекло. И давай поливать свинцом. Удачно вышло, первыми же очередями сбили человек пятнадцать красных конников. Остальные попятились. Как же, свинец-то глотать непривычно. Тут и другие бойцы пришли в себя. Видят, что мчится тачанка по сельской улице, грязь в стороны. Из грязи - пули! Все по красным конникам. Стали тоже по большевикам бить из ружей. Остановили. А там и пушкой ударили. И вовсе разогнали блюхерцев.

За этот бой вольноопределяющийся Анисимов был произведен в прапорщики.

В новеньких погонах, в ладно сидящей форме приехал домой. Мать плакала, все пыталaсь накормить сладким. Отец улыбался.

«С Богом, сынок! С Богом!»

Осенью 1918 года его дивизион легких полевых орудий обороняет Симбирск. Потом отходит за Волгу. На стареньком колесном пароходике, забитом донельзя войсковыми чинами и беженцами, повозками и лошадьми, орудиями и ящиками с запасными частями и снарядами, Жора Анисимов занял место на полубаке. Его пулемет с продернутой лентой тут же, на тачанке. Пароходик, не давая прощального гудка, отшвартовался и пошел поперек реки. Волга широка, раздольна. А тут, откуда ни возьмись, советская речная канонерка. Выплывает и сходу как шарахнет из носового орудия. Столб воды до неба.

На пароходике паника. Лошади ржут. Люди кричат. Кто-то из винтовки приложился. Кто-то белую простыню на оглоблю вяжет и давай махать, дескать, сдаемся, не топите нас. Канонерка, эта бронированная махина, только ходу поддала. И снова из носового орудия: бам-с! На этот раз уже чуть было в сам пароходик не угодил снаряд. Водяными брызгами обдало через борт. Кое-кто от страху стал сигать вниз, в холодную воду.

Жору Анисимова словно ничего не касается. Он делом занят. Пулемет свой разворачивает, прицел подводит. И - не дожидаясь третьего выстрела с канонерки - по ней же из пулемета. На канонерке матросы получили закуску из свинца, кое-кто брякнулся на палубе - не брать им пароходик на абордаж, не петь больше их бандитского «Яблочка».

Вышла у красных заминка. Носовое орудие третьего выстрела не делает. Жора только наддает: получите, морячки, леденцы по пятачку! Другой офицер очнулся. Еще один пулемет заработал. Солдаты из винтовок начали жарить.

«Нб, возьми, еть...-т...-м...!»

Не ожидали на канонерке, что сидящее по самую ватер-линию дряхлое корыто, вдруг начнет огрызаться. А тут еще течением пароходик сносит. И дотягивает он до позиций нашей береговой артиллерии. Там на левой стороне батарея тяжелых гаубиц стоит. С высокого берега наблюдают. Как только канонерка пересекла пристрелянный рубеж, так и ударили всеми шестью орудиями. С канонерки по пароходику, наконец, стрельнули. А по самой канонерке с берега. Как ухнет!

Поняли краснюки, что эта железка с колесами им поперек горла. Попробуй-ка заглоти - подавишься и фельдшер не поможет. Машина стоп! Из орудий стали по берегу бить. А с берега беглым огнем - по канонерке. Один снаряд на палубе разорвался. Канонерка - полный назад. Пароходик зато полный вперед, к левому берегу, к хлипкой, едва сколоченной пристани.

За геройство и высокий воинский дух наградили тогда Жору первой его Георгиевской медалью. Сам генерал Ханжин прикрепил ее на его бушлат и произвел Георгия Анисимова в подпоручики Русской Армии.

Но не радовало это молодца. Казань взята красными. Что там - полная безвестность. Кто выбирается, страшные вещи рассказывает. Лютуют большевики, а с ними интернационал: пленные австрияки да полячишки, да евреи, да китайцы с корейцами, да латыши с чухонцами. Мордуют русский народ, жгут деревни вокруг, в самом городе убивают всех, кто им поперек. А в Казани милые сердцу отец, мама, сестры. Затосковал Жора.

После оставления нашими Самары в октябре 1918 года, юного подпоручика Анисимова направляют в Екатеринбург. Там он проходит краткосрочный курс при юнкерском училище. Парень он не гордый, хоть и офицерское звание имеет, но учится крепко. Вся Анисимовская порода такая, не раз говорил он потом. Получает основные знания о тактике и стратегии, о взаимодействии кавалерии, пехоты и артиллерии, о полковых и тыловых службах, о телефонных и телеграфных коммуникациях.

А на Крещение страшная весть пришла. Отца его в ЧеКа забрали. Кто-то донес про сына у Белых. В те годы много грязи всплыло. Большевики всю эту грязь себе в услужение, доносы и клевета - норма жизни. В ЧеКа отцу, Василию Александрычу, предложили сотрудничать. Только инженер Анисимов старой, доброй закваски человеком был. Когда его стали стращать, что, мол, вот сын ваш с Белыми, и это значит, что вам надо вину сына отбыть, работая на нас, рабоче-крестьянскую власть, на красных, то он только посмеялся над главным чекистом:

«Не сказать, чтобы вы были глупым, речь образованного человека слышу, а говорите полную чушь. Как же я, Русский человек, буду с теми, кто пытается моего сына убить?»

Василия Александровича расстреляли. Мать и сестер продержали две недели в тюрьме. Потом выпустили, но жить больше не дали - выгнали из дома. Пытались они уехать к тетке в Нижний Новгород. По пути младшая сестренка, Любочка, испанку подхватила. Сгорела в несколько дней. Как свечечка истаяла. Похоронена на станции Ч-ц. Когда мать и старшая сестра добрались до Нижнего, то оказалось, что сама Анна Павловна работает за служебный паек в театре, администратором, ее сын служит в военном комиссариате. С казанскими Анисимовыми они не желают иметь ничего общего.

Совершенно чужой человек, бывший чиновник губернской управы, и его жена, потерявшие на Великой войне обоих сыновей, дали им кров. Подкармливают, чем могут. Вот из их дома они и пишут сейчас о печальных и горьких новостях. Нет больше отца, нет и Любочки-Жавороночка.

Вскипел тут молодой подпоручик. В офицерском собрании, куда ему был доступ, речи стал говорить: господа офицеры, идти на красных нужно, не отсиживаться в теплых квартирах, не ждать, пока соберутся большевики с силами, бить их нужно повсеместно, рвать на куски, где бы не нашли... Много ли пользы было от уфимского сидения генерала Болдырева? Потеряли Поволжье, потеряли богатое хлебное Прикамье. Что на очереди? Россия?..

Одни офицеры кивали, соглашались. Другие пожимали плечами да в сторону принимались смотреть. Есть у нас начальство. Сами все понимаем. Но выше носа не прыгнешь, подпоручик. На то и существуют генералы, чтобы решения принимать, да полковники, чтобы нами командовать. И не нам за них это делать. Наш долг - приказы вышестоящего начальства выполнять. Скажут идти в наступление - пойдем. Скажут умереть в бою - умрем. И речи свои пылкие, подпоручик, придержите-ка. В армии нет места политике. Лучше выпейте портера, как раз свежего привезли, да сыграйте партию на билиарде...

Но там, в далеком Нижнем, страдали его мама и старшая сестра. Гордая мама - приживалка у чужих людей? Переполнялось сердце Жоры Анисимова ноющей болью и нетерпением. Любил он отца больше всего на свете. Его слова помнил каждую минуту своей жизни. Не сумел защитить его. Не уберег сестренку Любочку. Он, на чьей груди Георгиевская ленточка!

Случайно узнал, что в городе полковник Каппель находится. К полковнику на квартиру пришел:

«Господин полковник, я в ваших войсках дрался у Казани. Потом воевал под Симбирском. Сейчас доучиваюсь на кратковременных курсах. Знаю, что вы там, где будет наступление. Прошу вас принять меня в свою бригаду и направить бригаду на Нижний Новгород...»

Владимир Оскарович строго посмотрел:

«Подпоручик, куда мне направлять мою бригаду, будете решать не вы!»

Потом заглянул в лицо Жоры.

«Зайдите в гостиную. Я собираюсь ужинать, составьте мне компанию. Старых бойцов, - улыбнулся слегка в бороду, - да еще дравшихся под Казанью, я без чая никогда не отпускаю...»

Весной 1919 года началось большое и славное наступление Белых. Была отбита у большевиков Уфа, были взяты Бугульма, Бугуруслан. Подпоручик Анисимов со своей пулеметной командой отчаянно дерется под Бугульмой. Сначала наступают, потом обороняются. Потом снова наступают белые. И подпоручик Анисимов вылетает на тачанке во фланг бегущим красным. Поливает их свинцом, расстреливает красных армейцев из винтовки, забрасывает их ручными гранатами.

Здесь он впервые слышит о неукротимых Ижевцах. Им генерал Ханжин пообещал отпуск после взятия Бугуруслана. Они красные полки под Бугурусланом в шмотья разметали.

В полевом лазарете Георгий Анисимов познакомился с Митей Низовских. У Мити было пулевое ранение в грудь навылет. У Георгия осколочные ранения: левая рука, плечо, шея, бедро.

«Полковник Молчанов наш командир. Ничего, ладной офицер. Дело знат, ударников зазря под пулеметы не посылат. Сам - оторви и брось. Перед красным пулеметом в рост не встает, он к пулемету ложбинкой, ложбинкой, а потом гранату туда, да еще, коли мало покажется!..»

Удивительные вещи рассказывал Митя. Как восстал оружейный Завод, как отбивались от полчищ больщевицких. Как били матросов и китайцев в лесах вокруг Ижевского. Потом ловили их по деревням. Как ходили, смертный страх презрев, в «психические атаки» - и снова били красных. Били лопатами, кирками, штыками, знаменитыми ижевскими ножами. Чем знамениты те ножи? Сталью, которая легко куется да потом только звенит и не ломается. Умелый боец пробивает таким ножом кирасу. Секрет той стали верно хранят старики. Еще со времен суворовских побед под Измаилом вызнали у пленных турок - никому с тех пор не рассказывают.

Нет, полковника Молчанова тогда с ними не было. Он пришел позже. Когда взяли-таки большевики Ижевский. Когда отступили истерзанные роты и батальоны вместе с семьями, с домашним скарбом, с детьми, со стариками, за Каму-реку. Когда, изгнанные, сидели на мерзлой земле вокруг костров и стонали от бессилия. Тогда и пришел славный полковник, душа Ижевцев. Пришел и остался с ними.

Но вот было обещано: возьмем Бугуруслан - вернетесь в родной Ижевский. К своим домам о высоких крылечках, к палисадникам, к Заводской Трубе, к цехам, к станкам, к пруду, к тихой речушке Ижу...

Незадолго до Пасхи по деревянному крыльцу топанье тяжелых сапог. Ввалились гурьбой веселые парни и степенные мужики. Сразу к Мите:

«Собирайся, Митенька! Уходим, своих не оставлям!»

«Что, разрешили?»

Засмеялись.

«Когда это мы у кого разрешения спрашивали? Для нас высший начальник - мастер смены... Ну, и генерал-цейхмайстор, конечно!»

Митю Низовских буквально вынесли на руках. В окно видел Жора, как усадили его на мягкую рессорную коляску. Сами по бричкам да тарантасам попрыгали. И - айда! Свистнули, засмеялись, запели песню незнакомую, но красивую: про парочку на заводе, слесаря и рабочую девушку.

Незабываемое впечатление вынес из этого знакомства Георгий Анисимов. Вот оно что такое - свободные люди!

Рассказывал мне это старый белый воин, а сердчишко мое так и захолонуло. Так «генерал-цейхмайстор» тот мой предок был, мне прапрадедом приходится. Сына его, моего прадеда, красные каратели взяли прямо в загородном доме. Вывели его, жену, их детей. Прадед упал на колени:«Расстреляйте меня, детей не трогайте!»

Не знаю, не ведаю, что там дальше случилось. Искал по Интернету годы жизни моего прапрадеда-цейхмайстора, год рождения есть, а года смерти не показывают.

Песню же эту мне бабушка певала:

Вот на фабрике была парочка -

Он был слесарь, рабочий простой,

А она была - пролетарочка,

Всем известная своей красотой...

Старик рассказывает, я молчу. Что тут говорить? Слушать надо. Не всякий день с живой историей своего убитого народа встретишься.

...Оправившись от ранений, Жора Анисимов возвращается в строй. Уже офицер с приличным для его возраста послужным списком. На какое-то время становится командиром батареи легких полевых орудий. Батарею его перегоняют по железной дороге то туда, то сюда. Он засыпает снарядами конницу Гая и трижды перебивает неукротимую красную лаву. Он последними двумя снарядами подбивает красный бронепоезд, и тот, ошалев от точности трехдюймовок, пятится и скрывается за лесом. Старший фейерверкер Пахомов только шапку стащил с головы и перекрестился:

«Господи! И у нас - ни одного снаряда больше...»

Лошади почти все убиты или ранены. Из прислуги у каждого орудия по два-три человека осталось. Остальные либо лежат бездвижны, либо сидят и стараются перевязать себя и товарища своего. Сам Жора получил картечину в плечо. Правая рука висит бессильно вдоль тела. Он привязал ее ремнем к туловищу. Подходящая пехотная часть помогла взять орудия на передки и отвести батарею в безопасное место.

В то лето он отлеживался в госпитале в Ново-Николаевске. Сведения с фронта злили его. Не так все идет. Отступают белые. Нет единого кулака, чтобы хрястнуть по красноармейским бандам. К тому же, перебитые плечевые сухожилия никак не срастались. А у него одно желание - назад, на фронт. К орудиям, к тачанкам, в бои. Там, в Нижнем, мама и сестра. Там его семья. А папу... убили!

Генерал Дитерихс производит его в поручики. За бой с бронепоездом он удостоен Георгиевского креста 4-й степени. Его приглашают на банкеты. Он герой. Ему идет девятнадцатый год. У него красивый мужественный профиль. Молодость и сила в его лице. Военая форма великолепно сидит на нем. Белый эмалевый крестик на груди говорит о многом. Образцовый белый офицер! Французские репортеры слепят вспышками магния. Английский журналист задает ему нелепые вопросы. На балу-банкете он знакомится с двумя хорошенькими барышнями. Ляля Завадовская - дочка полковника Завадовского. Соня Берсеньева - дочь знаменитого купца и промышленника.

Однажды, он сидит с ними в городском саду, угощает мороженым. Они слушают вальсы, которые гремят в трубах и валторнах военного оркестра. Несколько пар кружатся на деревянном обшарпанном паркете.

Лялю Завадовскую уводит какой-то знакомый. Это рослый молодой штатский с выправкой военного.

«Георгий, - отставив мизинчик, сказала Соня, - а вы никогда не думали о том, что можно было бы уехать заграницу, переждать там все эти волнения, эту войну...»

«Нет, не думал».

«У отца есть два магазина в Харбине и еще один - в Шанхае. Ему нужен толковый молодой человек... И я вдруг решила...»

«Соня, вы знаете, мои чувства к вам... мне трудно это выразить... Вы мне очень нравитесь, Соня... - внезапно вспотев, выпалил он. - Но у меня остались там мама и сестра. Отец наказал защищать их. Мы должны вернуться за Волгу, отбить у красных все, вплоть до Москвы и Петрограда... Вот тогда...»

Только в сентябре доктора решили, что сухожилия в относительном порядке. Еще нужно было бы отлежаться. Пошли бы на пользу водные и терапевтические процедуры. Но поручик Анисимов нетерпелив: мне нужно бить эту красную сволочь! Доктор подписывает бумаги: годен к строевой.

Его направляют командиром пулеметной команды на бронепоезд «Свобода России». Чего он не ожидал увидеть, это какой разброд среди личного состава. Карты, женщины, воровство. Нижние чины пьют водку с офицерами. Офицеры ведут пораженческие речи.

«С кем воюем? Со своими воюем! Мужики только до мира и воли добрались. А тут – мы и наши генералы. Ну, да, долг, господа, все это несомненно! Долг надо выполнять, господа!»

Командир бронепоезда полковник Огольцов оказался изломанным человеком. Изломанным физически: ранения и контузии на Великой войне, тиф, от которого он едва не умер. Целыми днями он, - лицо серое, губы сухие, глаза мертвые, - сидел в станционном помещении, курил, пил чай и водку, чертил что-то на листке бумаги. Но еще больше полковник был изломан морально: полная безвестность насчет семьи, постоянное ожидание плена...

«Николай Станиславович, я нашел в своей пулеметной команде вот эти большевицкие листки», - Георгий Анисимов выложил перед своим начальником несколько листовок.

Огольцов пожал плечами.

«Кто-то на подозрении? Нет? Не можем же мы арестовать всю команду...»

Паровозы постоянно стояли с холодными котлами. Практически это означало полную беззащитность бронепоезда. Паровозные бригады часто менялись. Одни куда-то исчезали. На смену им приходили другие. Расхлябанные, крикливые. Глушили разбавленный спирт с артиллеристами и пулеметчиками. Вели разговоры о близком окончании войны: никому не остановить сокрушающий красный вал! Надо сдаваться...

После поражения под Челябинском это было основным настроением у многих. Георгий Анисимов подал рапорт о переводе его в любую другую строевую часть. Через станцию проходила Волжская кавбригада полковника Нечаева. Нечаевцы, опаленные боями, но не утратившие воинский дух, были рады увидеть в свох рядах молодого поручика, знатока пулеметов.

Полковник лично побеседовал с Георгием Анисимовым:

«Были у Каппеля? Спрошу позже о вас, поручик. Покажете себя в бою».

Он дрался с нечаевцами на Тоболе и под Петропавловском. Сидел на кургане с двумя пулеметами, пулеметной командой о двенадцати стрелках и с двадцатью казаками. Красные густо шли. Казаки из карабинов по красным щелк-щелк, а сами позади себя посматривают: где там мой конек, если что, так утеку, ветром свистну вдалеке. Пулеметчики, почти все фронтовики с Великой войны, держались серьезно и независимо.

«Если за Ишим нас столкнут, господин поручик, побежит народишко...»

«Значит, нам здесь стоять!»

Два красных полка возле этой переправы через безымянную речушку пучились-корячились без толку четыре дня. Уложили не меньше двухсот человек только убитыми. Посчитали красные, что держит оборону не меньше батальона. Подтянули артиллерию, вызвали аэропланы. Ничего не увидели со своих аэропланов красные летчики. Только курганы, да степь, да камыши, да тоненькая лента речонки.

Когда на пятый день двинулись огромными силами, то вдруг сбоку налетели на них казаки. Со свистом, с гиканьем, неодолимой лавой шли. Откуда взялись, никто не знает. Перерубили артиллерийскую прислугу, обозных, инженерную роту, штабных красного полка.

И подхватив своих, весело перескочили через речонку. А заодно сожгли единственный паром. Оказались сотней казачьего генерала Мамаева. Вел их хорунжий Поливанов, молодой, удалой, с тонкими подбритыми усиками.

Ночью сидел Анисимов у костра «мамаевцев». Жарили мясо, пили ром, захваченный у красных. И тот же хорунжий, к удовольствию своих казаков, выводил красивым звонким голосом:

«Как на дикий берег,

как на черный ерик

выгнали казаки

сорок тысяч лошадей...»

Ночь была морозная. Звезды блистали золотым песком. Кто рассыпал этот песок по необъятному черному небу?

Через месяц Георгий узнал о судьбе бронепоезда - он был взят налетом «партизан», вся команда его была порублена и перевешана. Полковника Огольцова пытали, потом обезглавили и бросили его изуродованный труп на станции. Вместе с ним погибли все девять офицеров и два десятка нижних чинов. «Партизаны» пленных и сдающихся не щадили. Им некуда было их девать.

Вот такие лапти-армяки-да-треухи!

С остатками нечаевцев проделал Анисимов весь Ледяной Сибирский поход. Жуткий то был поход. Качалась в седлах казачья рать, тоже все обледенелые, в сосульках на бровях и усах, в овчинных тулупах, в шерстяных обмотках и бабьих шалях на головах и через грудь. Шли стрелки, намотав на головы покрывала, скатерти, шарфы, рогожи. Брели измученные артиллеристы, бросая орудия, зарядные ящики, сани и сибирские кошевы с запасными частями.

Тянулся бесконечный обоз по Щегловской тайге. Как и все, Анисимов мерз, голодал, надрывался, помогая коням вытаскивать возки и сани, грелся у огромных костров. Грыз мороженую конину, запивая спиртом. Тем же спиртом растирал себе обмороженные руки и ноги. Хоронил погибших от тифа и ран, заливая их водой. На всем протяжении хода стояли эти ледяные могилы - с замерзшими трупами в них.

Запомнил, как стоял какой-то полковник перед потухшими кострами. А вокруг костров - десятки людей, на бочках, на кедровом лапнике, на клочках сена. Полковник, маленький, с заиндевелым лицом, кричит:

«Перемрете, братцы! Айда! Не спать! Вставайте!»

Его люди даже не шевелятся.

Так через них и прошли потом несгибаемые Ижевцы генерала Молчанова, шибко пробежали Уфимцы генерала Пучкова, ватагой валили Уральцы полковника Бондарева, пытались держать строй Сибирцы подполковника Мейбома.

Мимо промелькнул возок с генералом Каппелем. Ехал Владимир Оскарович вместе с генералом Сахаровым. У обоих сосульки на усах и бородах. В другом возке везли горящего в тифозной горячке генерала Имшенецкого.

В Чите, в январе 1920 года Георгий Анисимов хоронил генерала Каппеля. Стоял в рядах офицерских чинов «каппелевцев». Многие плакали - нет, это ледяной ветер выбивал слезы из глаз. Каппеля любили, ему верили. Георгий Анисимов никогда не забудет, как пришел он на квартиру Владимира Оскаровича. И как тот сказал ему: «Я своих, с кем дрался под Казанью, без чая не отпускаю...»

За Сибирский поход приказом главнокомандующего генерал-лейтенанта Войцеховского поручик Георгий Анисимов был произведен в штабс-капитаны.

Потом был Харбин. 1921 год.

Тысячи и тысячи их, русских воинов выбросило в Китае. Кто-то попал в роскошный торговый Шанхай, кто-то в казарменный и смурный Гирин, кто-то оказался в Мукдене и Тяньцзине. Георгий Анисимов оказался в русском Харбине.

Трудное житье на «Нахаловке». То в одной халупе, то в другой, под камышевой крышей. Рыбачил с казаками. Пил с ними ханшинку, пел с ними старые казачьи песни. Пытался хоть как-то устроиться в городе. Придирки китайских властей. Подойдет такой босоногий «полицейский» и давай палкой махать. Где паспорт? Как сюда попал?

«Как попал? По железной дороге приехал», - спокойно отвечал Георгий и так смотрел на китайца, что тот палку опускал.

Нашел работу на Пристани. Временную и дешевую, но работу. Должен был с Пристани до Модягоу с лотком пройтись. Потом по улицам Модягоу гулять, что тот самый офеня. Первая кучерявая бородка скрывала румянец стыда. Георгиевский кавалер, боевой штабс-капитан - и торгует жареными земляными орешками, соленой фисташкой, китайскими конфетами, о которые только зубы поломать, а еще сахарной ватой, карамельками да пакетиками с изюмом.

О матери и сестре ни на миг не забывал. Друзья кто на вечеринку, кто на свидание, кто за учебники. Он же... Что те китайцы, хватался за любую работу. Шестнадцать часов, двадцать часов в день - все нипочем. Ты только плати, хозяин. Из нищенского заработка откладывал на тот час и день, когда сможет вывезти их на волю из советской кабалы.

С армейскими чинами связи не порывал. Едва генерал Молчанов объявил, что идет в поход на Хабаровск, штабс-капитан Анисимов тут как тут:

«Ваше Превосходительство, вот мой послужной список. Знаю пулеметы, почитай, всех систем... Служил под командой генерала Нечаева. Если Дмитрий Низовских с вами, то он может дать мне рекомендацию».

Генерал Молчанов был худой, длинноусый, с глубоко-посаженными умными и печальными глазами. На плечах у него были простые матерчатые погоны с синим кантом.

«Вы знали Низовских?»

«Так точно, Ваше Превосходительство!»

«У меня в отряде мы попроще, Георгий. Можете называть меня просто по имени-отчеству...»

«Хорошо, Викторин Михайлович».

С генералом Молчановым брал Хабаровск в 1922-ом. Командовал пулеметным взводом. Под селом Спасским сдерживал натиск густых советских цепей. Вел убийственный огонь из своих трех пулеметов. Уже зеленую ракету пустили позади: отходить! Уже и по телефону ему сам Викторин Михайлович приказал: отходить! Уже и прислал конного офицера с приказом: отходить!

«Нет, Володя, - кричал Георгий офицеру. - Мало я еще красной сволочи перебил!»

Погибнуть хотел в том бою. Понял, что не удержать им Спасского. Но не мог больше представить себе, что он будет опять в Харбине торговать фисташкой и карамельками. Нет жизни вне родины, нет жизни без России!

«Подходи, нечисть! Карамельки - три копейки... Нажретесь вы у меня!»

Направили красные на ту сопку огонь своих батарей. Смешали взрывами снег и землю, людей и лошадей, лед, огонь, металл и дерево. Контуженный, иссеченный осколками, ничего не соображающий, был выхвачен штабс-капитан Анисимов из того ада казаком. Подхватил его уссуриец, полетел прочь, что тот ветер в заснеженной степи. Очнулся Георгий на санях, бок стынет – от вытекшей крови. Поднял голову. Сани ползут по заснеженному простору – застыл Амур-батюшка, подложил под полозья свою мощную ледяную грудь.

В лазарете в Гирине встретился еще раз с Викторином Михайловичем.

«Уезжаю в Корею, потом в Японию, Георгий. Когда поправишься, вызову тебя. Не теряй связи. Ты – наш, Ижевский, «каппелевец»...

«Я эту сволочь хочу бить, Ваше Превосходительство!»

«Понимаю тебя. Нет у нас больше сил. На данный момент...»

«У меня есть, Викторин Михайлович».

«Бог тебе в помощь, Георгий!»

Только оклемался от ранений да контузии, сразу же связался с такими же, как и он, несмирившимися. Поехал к атаману Семенову. Вел с ним трудный разговор. У Семенова была вражда с «каппелевцами» и лично с Молчановым. Доходило до стрельбы. Но в этого молодого штабс-капитана (неужели вам всего 23 года?) атаман Семенов поверил. Направил его к своим людям.

Четыре раза ходил штабс-капитан Анисимов на советскую территорию. Всякий раз устраивал жестокую войну. Начинал с неуловимого броска через границу. По секретным тропкам, через потайные пути. Захватывали рабочий поселок или село. Гепеушников кончали на месте. Милиционерам предлагали переходить на правую сторону. Многие переходили. На партизан «с той стороны» смотрели со страхом и надеждой.

Хорошо чувствовал людей Георгий Анисимов. Объявлял: «Не бойтесь, поживите свободно, пока мы здесь!» И заводил народные гуляния: из колхозных закромов приказывал выкатывать бочки с рыбой, ящики с сухофруктами, консервами и другими продуктами питания. Его партизаны раздавали обнищалым колхозникам зерно, мануфактуру, обувь со складов. Не без выпивки, конечно. Шла в ход советская «рыковка», которой на складах оказывалось сотни и сотни бутылок. Но безмерного осатанелого пьянства Анисимов не допускал.

«Пьяный - ни с девкой, ни на лошадь, ни даже песню не споет...»

Его партизаны, как на подбор, молодцы, усачи, бородачи, из казачьих родов, из кержацких заимок, сами не охальничали и местным не позволяли. А вот песни пели - что там хор Жарова! Такие красивые песни подсоветский народ уже и позабыл.

«Любо, братцы, любо!

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом

Не приходится тужить...»

Краснюки злобились. Гудели провода, трещали телеграфы, передавали приказы. Поднимались в воздух авионы. Стягивались в район советские регулярные войска. Перебрасывались карательные части. В снег, в метель, в мороз! Шли пешими и конными колоннами. Затягивали петлю.

Попев задушевно да попраздновав в волюшку, отбивались от карателей белые партизаны. Уходили в сопки, исчезали в снегах, растворялись в туманах. Иногда, после густой частой перестрелки, оставляли после себя капли крови алой. Шли по этим следам каратели, волчьими стаями тянулись. Казалось, вот-вот схватят они раненого! Вот, за следующим поворотом, вон в той ложбинке... Только вдруг в утоптанной ложбинке исчезали и следы, и капли крови. Будто прилетели за белыми «бандитами» огромные орлы и унесли их на своих крыльях. А вокруг стояли двухсотлетние кедры. И сверкал снег миллионами ярких отблесков на их пышных ветвях.

Последний переход оказался малоудачным для Георгия Анисимова. Видать, большевицкая агентура сработала. Ждали их гепеушники на той стороне. Встретили ружейно-пулеметным огнем. Анисимовцы сразу потеряли трех человек. Другие рассыпались по тайге. Иди-ка, поищи, краснючок!

Труднее всего оказалось командиру. Засела советская пуля в ноге штабс-капитана. Как выскочил, один Господь ведает. Шел по горным ручьям-перекатам. Брел  по тайге. Их последних сил полз на острые сопки. В потаенном зимовнике, еще там, на советской земле, сам себе выковырял пулю. Чуть кровью не изошел до смерти. Потом в забытьи двое суток. Очнется от нестерпимого холода, подбросит поленья в печку, от головокружения опустится на старую, прошлогоднюю хвою...

Да, ну вот, а дядька моей бабушки отвоевавшись, затосковал по мирной жизни. После лагеря в Гирине, сдав винтовку и все боевые причиндалы, подался в Харбин. Нашел работу в ремонтных мастерских. Их, Ижевских, там собралось человек тридцать. Кто сумел семьи загодя через границу перебросить, тот и молодец. Теперь каждый день щи с мяском, а то шанежки с молочком. А кто не успел? Плачь, рви волосы, посыпай голову пеплом. Один как перст. Хорошо, хоть когда свои пригласят, там на Маслену, на Пасху, на Троицу, на день рождения иль именины. Только не всяк день те именины, не каждый месяц и Маслена.

Да еще отец моей бабушки, то бишь мой прадед по женской линии, что ни встреча, то соль в кровавую трещину втирает:

«Вляпались, Сашка, мы с тобой. Твоя молода ишо, не знаю, ждет ли. Моя тоже не стара, хоть и четырех принесла уже... Жить бы да жить. Только как жить, когда степь да хунхузы, да море Байкал да реки неодолимые, Сибирь вся как есть между нами разлеглась, у-у-у, паскуда!»

Свешивались буйные головушки.

Тут ни водочка харбинская, ни ханшинка китайская грусть-тоску не разгонят.

Еще советские агенты масла подливают:

«Родина вам все простила. Что вам делать здесь, среди этих косоглазых образин? Живете, как на вокзале. Оно и есть, почитай, на вокзале. Это у генералов да полковников чемоданы добром набиты, живут и здесь в хоромах, у вас же, трудового народа, одни котомки холщовые. Экие недотепы. Возвращайтесь домой, к своим...»

И ведь пошли назад. Поехали. Можете себе представить, Георгий Васильевич?

Но молчу я, про себя думаю, может, когда в будущем, поделюсь со старым белым воином. Расскажу, что Харбин тот я на карточках видал. Мне мать тайком карточки из сундука доставала, показывала. Красивый город. Нарядный. Автомобили не-советские, люди – как до-революционные там, в котелках, в штиблетах, в сюртуках, в кепи непривычного покроя, хотя проставлен год - 1930. В том году колхозы вовсю стали вводить, несогласных мужиков ссылать, поэт Маяковский застрелился, а мой отец родился...

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 

 

 

ПРАВОСЛАВНЫЕ  ВЕРЯТ  В  ЧУДЕСА!

Г.М. Солдатов

В прошлом номере Верности Но. 164 была  опубликована статья  Н. Смоленцева - Соболя «Эмиграция путь в будущее». На своем блоге В. Черкасов-Георгиевский сделал к ней критические замечания. Нужно заметить, что Н. Смоленцев жил, как и Владимир Георгиевич,  в бывшем СССР,  и помнит действительность  и понимает,  что ничего в Отечестве ни экономически,  ни политически не изменилось.  Он приехал в США вскоре после развала Союза на республики и за годы жизни за океаном познакомился и привык к иной жизни. В. Черкасов американской жизни не знает,  и как многие жители в РФ,  никогда не поймет. Поэтому он судит о жизни в Америке по получаемым письмам от психов и шизофреников, которым, выехавши из Отечества,  кажется, что кто-то из правительственных органов ими интересуется, кто - то за ними наблюдает, кто-то их хочет куда-то завербовать. Этой болезнью подвержены, к сожалению, некоторые из наших соотечественников, живших в СССР, а теперь в РФ.  Если они приезжают в США, то сами должны работать и себя прокормить. Никто им ничем не обязан! А насчет политического убежища – даже смешно говорить – всякий психопат-шизофреник даже американец,  подозревает, что за ним кто-то следит – хочет его убить, ограбить или изнасиловать. Так что, нужно приехавши в Америку работать и уметь думать,  как работу найти,  а не собираться садится кому-то на шею! (Вспомните фразу из Священного Писания: «кто не работает, тот не ест!»).

Если бы,  Владимир Георгиевич обратился ко мне, например, то я бы ему составил длинный список того,  чего у меня в Америке нет,  но хотелось бы иметь. В нашем городе, например, почти невозможно купить копченое сало (простого много), нет в продаже селедки (редко привозят, а так хочется),  нет прекрасного черного ржаного хлеба (в магазины привозят на самолетах из Канады - приходится самому печь – слава Богу, в Свято-Троицкой Семинарии научили),  нет прекрасной как в СПетербурге колбасы, в магазинах много обуви,  но вот лаптей в продаже нет! (Буду, благодарен,  если В. Черкасов меня облагодетельствует и пришлет мне в подарок пару!). Нет у нас в Америке многого,  что имеется в Отечестве.  Органы действительно,  могут наказать за приготовление и продажу кваса! (И тоже мне так бы хотелось, выпит квас или мид!).   Так что чего только у нас здесь нет!?  А у вас есть!

В. Черкасов ссылается на письма из Америки. Но американцы  - это люди английского, немецкого, мексиканского и других наций происхождения. А есть также и индейцы в резервациях! (Один из местных индейцев приняв православие, из пресвитерианства став православным священником в РПЦЗ, еще до унии с МП,  часто приезжал в Миннеаполис, служить на английском языке в русском Пантелеимоновском приходе. Всей семьей мы ездили к нему в гости в штат Дакоту, где о. Мартин Брокенлег (Поломанная Нога) познакомил нас с  индейцами из резервации,  включая семью Манигорсес (Много Лошадей). У них, конечно, своя культура и обычаи.) С этим нужно считаться. В Нью-Йорке живут люди различного происхождения, и все к этому привыкли. В провинции дело обстоит иначе. Мой сын живет, например, в Канзасе, где целые городки, населенные немцами. Одни населены почти исключительно католиками другие протестантами. Попробуйте к ним вселиться или к нашим южанам. Они не захотят с вами иметь дело, принимать вас в свои клубы или организации. А если вы полезете к цветным или азиатам?  А другой мой сын,  живет среди мексиканцев,  с которыми у него прекрасные взаимоотношения. А вот белолицые,  моего сына за дружбу с ними обзывают различными эпитетами. Так что те люди, которые писали В. Черкасову,  Америки не видели,  и не знали,  где им нужно было искать свое будущее.

А какое впечатление составится у иностранца в РФ,  встречая людей из различных национальных групп. Он, также описывая их, будет говорить – русские так себя ведут или они были неприветливы? Будет ли это справедливо? Так почему же тогда обвинять американцев как это сделали корреспонденты В. Черкасова?

Мы, живя в Зарубежной Руси, сочувствуем нашим соотечественникам в Отечестве и считаем, что там создалось   критическое для русских людей положение. Как так может случиться, что в столице государства природное население в меньшинстве? Как может быть терпимо,  что иноплеменцы живут за счет природного  населения? Как получилось, что даже, когда немногочисленные, патриотически настроенные соотечественники, пожелали  вернуться в Отечество, то правительство РФ им не содействовало и даже чинило препятствия в переселении?

Представления жизни об Америке у В. Черкасова ошибочны. Большинство наших русских братьев,  по вере и крови, после тяжелой советской жизни в Отечестве извините за выражение «насобачились» и быстро берясь за любую работу,  для проживания выдвигаются по службе, занимая хорошо оплачиваемые работы. Они находят места, где живут такие же, как и они, переселенцы из Отечества, находят православные храмы, места, где можно купить книги на русском языке и смотришь -  через несколько лет у них свой домик с огородом, клумбами цветов и т.д. Так что русские живут здесь по правилу «С Божьей помощью и каждый человек кузнец своего счастья». 

Вообще В. Черкасова трудно понять - что и кого он защищает, против чего он, собственно говоря, воюет? Пару лет тому назад в Верности были помещены пару статей Ларисы Анатольевны Умновой. Ой, как на нее в письмах и Интернете обрушился Владимир Георгиевич! Потом он напал на некоторых из членов правления нашего Общества Митрополита Антония - а за что не известно! А теперь,  после того,  как на сайте РИПЦ была помещена статья Валентины Дмитриевны Сологуб  «У Бога нет ничего ненужного»,   он со звериной яростью накинулся на нее в своем блоге. У ее соседей случился пожар. Ее дом не пострадал,  и она считает это чудом по случаю того, что у нее несколько часов до пожара гостили духовные лица с  «Благоухающей Иконой Иверской Божией Матери».  В. Черкасов не считает совершившееся  как чудо! Какое у него для этого право – разве Господь Бог должен кому-либо сообщать, когда Им совершается чудо? Каждый день вокруг нас происходят чудеса. Их нужно видеть и благодарить Господа за все нам предоставляемое.

В. Сологуб очень религиозная и национально-патриотическая дама. Для нее,  то, что произошло,  неоспоримое чудо, которое никто не может отрицать и высмеивать,  так как это могут делать только те,  кто воспитан на литературе известного сатаниста Емельяна Ярославского, который подводил в борьбе с религией,  всевозможные,  даже глупые доводы и объяснения. В. Черкасов в своей критике дошел даже до того, что высмеял посетившую дом В. Сологуб Икону Божией Матери!

Может быть, на самом деле В. Черкасов против литературных произведений  Валентины Дмитриевны? Они писались в защиту Православия и написаны с большой любовью к Церкви и Отечеству.  Мы должны ей за ее труды быть благодарны. Конечно, ее труды не могут нравиться  сатанистам, руководству МП и неокоммунистам! Как им может нравиться такая ее книга как «Кто Господень – ко мне» Антология русской Монархической мысли, Мо. 2007 или «Договор с Преисподней»  (Поклонение огню), Мо. 2007.

За такие книги ее нам всем нужно благодарить от всего сердца и быть счастливыми, что Господь Бог посылает нам таких дам-борцов за Православную Правду!

Враги Православной Церкви также прежде отрицали чудотворные иконы и мощи, они, подвергнувшись влиянию диавола,  отрицали Библейские и совершенные Святыми чудеса.  По этому пути, к сожалению, пошел и В. Черкасов. А для истинно верующих людей чудеса  всегда были действительностью.  Ежедневно совершаются Господом чудеса,   и часто мы их  по причине охлаждения сердца, не замечаем,  и не чувствуем, но,  все же должны в вечерних молитвах благодарить за них Господа!

 

 

 

ЭМИГРАЦИЯ РУССКИХ КАК ОНА ЕСТЬ

Николай Смоленцев-Соболь

То, что мы, русские, постоянно уходили и уходим из той, оккупированной страны, непреложный факт. Мы уходили в 1920-х годах сотнями тысяч, мы уходили в начале 30-х, пока границы советского лагеря были проникаемы. Здесь я познакомился с потомками крестьян, которые переплывали Каспий на барках в Иран, переходили границу с Китаем в Забайкалье и на Дальнем Востоке, подкупали польских и румынских пограничников на западной окраине СССР, ускользали через сопки в Финляндию.

Меня поразил сам факт, что это были не дворяне, не интеллигенция, не военные, а именно крестьяне, люди земли, не ведавшие иной жизни, как в провинциальном уезде, в селе или деревне, одним словом, на родной земле. Именно этот довод сейчас нередко звучит в устах охранителей Системы: как можно жить без родной земли? И под спекуляцию этим чистым чувством привязанности к семейным очагам, к звукам в дедовском доме, к запахам в поле, к всплескам на тихих русских речушках, к воспоминаниям о теплых материнских руках, - безбожные охранители Системы угнетают в русских людях другие большие и естественные чувства, чувство воли и чувство Бога.

Лет десять назад старик Сердцев, почти столетний тогда патриарх большого многочисленного клана русских прихожан в церкви преп. Сергия Радонежского на Толстовской Ферме, на мой вопрос ответил примерно так:

-А что земля, если все колкозное? С Богом тебе везде будет дом, будет семья, а значит везде будет родина.

Его отец со всей родней, простые сибирские крестьяне, в самом начале 30-х, когда пришли разные уполномоченные да председатели да оперативные работники и стали раскулачивать деревню за деревней, ждать не стали. Они погрузили свой скарб на телеги и отправились через известные им тропки-дорожки через кордон. И не только вышли из «страны строящегося социализма», но и не пропали за границей, в конце концов добрались до Америки. Их потомки сейчас далеко не бедствуют. Но что ни воскресенье или другой церковный праздник, так все в церкви. Славят Господа за все!

Поначалу тем, кто прожил там, в Эсесерии – Эрефии тридцать-сорок лет, это может показаться непривычным. После устойчивой советской истерии на предмет любви к родине и неожиданно сталкиваться с таким пониманием жизни: Бог над нами, Он превыше всего, Он ведет нас, Он – смысл всего. В настоящей русской жизни, в жизни наших предков, это было естественным пониманием бытия. Если мы считаем себя русскими, то прежде всего нам надо вернуться к ее незыблемым основам.

Помнится, несколько лет назад, на одном из Интернетских форумов затеялся у нас спор с одним из «православных патриотов» оттуда, из РФ. И спор остановился на последнем моем доводе: у тебя есть Евангелие и у меня есть Евангелие, покажи мне хоть одно место, где бы Господь нас учил, что надо держаться за землю несмотря ни на что. Процитируй и укажи в Господнем Слове, что выше родины нет ничего.

Мой оппонент стал приводить разные цитаты из Святых Отцев. Но я возвращал его к тому же: напомни мне Слово Господа нашего, в котором он бы ставил приоритет одной земли над другой землей. Святые Отцы делали великое дело, неся Свет Христов людям, однако видно невооруженным глазом, что тот же Тихон Задонский нередко высказывал то, что нужно было земным властям. Хорошо, что власти были православные и жизнь в его время была христианская. Были православные цари, были православные судьи, было православное воинство. Не было тогда очевидно, что толкование Тихоном Задонским некоторых сторон жизни входит в противоречие с христианскими основами.

Но вот не стало ни властей православных (не станете же вы утверждать что подполковник КГБ В. Путин – православный!), и сами принципы жизни за 90 лет так изменились, что впору их называть языческими и анти-христианскими, и оказалось очевидным, что для спасения души и тела надо вернуться к Богу. А в учении Иисуса Христа нигде и никак не прославляется так называемый патриотизм, но прославляется верность Господу. Нигде не найдете вы обращения: отдай жизнь за родину и будешь спасен!

Что же такое верность Богу? Это взыскание Царства Небесного, которое и есть суть православной жизни. Иисус призывает нас: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все приложится вам (Матфей, 6, 33). А на допросе у Пилата, перед Cвоей смертью на кресте за грехи наши Он же сказал:«Царство Мое не от мира сего...» (Иоанн, 18, 36). И многажды в Священном Писании повторяется, что земное, мирское, от людей, материальное – это тлен, прах, смерть.

Так что же мы должны искать? За что держаться, как за спасительную соломинку? За страну, где лицемерие и ложь стали основой бытия? Где сначала убивали священников, разрушали храмы, уничтожали великую православную культуру, а потом, по очередному извороту безбожных властей, обратили священников да диаконов из работников культа в идеологических работников, настроили культовых зданий, назвав их церквями, стали напоказ креститься и стоять со свечками перед телекамерами, хотя безо всякого стеснения продолжают поклоняться золотому тельцу, вытравляя из душ нечаянные ростки искренней веры. Так это против православия!

Пример второй волны нашей эмиграции, послевоенной или, как ее называют еще, власовской, уникален в этом смысле. Эта волна длилась с 1941-го до начала 60-х. Эмиграция этого времени уникальна тем, что это был массовый ответ народа на чекистско-большевистский режим. До двух миллионов бывших советских людей сделали осознанный выбор между «советской родиной» и потерей семейных очагов в СССР.

Уникален этот пример еще тем, что само появление в Зарубежье сотен и сотен тысяч подсоветских, неожиданно обернулось расцветом Зарубежной Церкви. Представляется, что даже высшие иерархи РПЦЗ не ожидали такого. Русские, вырвавшись после войны из лап особистов и смершевцев, разбежались по огромным пространствам земли. Зачастую без каких-либо целей или планов. Без денег, без родственников, которые бы приняли и помогли на первых порах. Бежали куда Бог наставит. Останавливались только где-нибудь в заброшенном городке в Венесуэле или Перу, на хуторах в Аргентине, в бедных кварталах Рио или Чикаго или Торонто.

Здесь, в Нью-Йорке, послевоенные русские облюбовали кусок западного Гарлема, примерно от 110 улицы и выше, до 170-х. Этот район скоро стал называться «Москва-на-Гудзоне». Я был знаком со многими из них. Их рассказы и жизненные истории были нередко удивительны в своих поворотах. Тот еще при германской оккупации записался в фолькс-дойче и сумел выбраться с отступавшими войсками, этот бежал от выдачи советским, прыгнул с моста в Драву, нырял от пуль стрелявших по нему британских солдат. Третий попал на рудник в Германии, а после войны – по набору! – на  шахты в Бельгии. Страшный труд, каждый день риск был заваленным – он как раз ставил деревянные подпорки и убирал их, когда проходка заканчивалась.

-Ну что, вспомнил мамины молитвы, она же была рождена еще до революции. Каждый день встаю с молитвой: Господи, прости и помилуй меня грешного! Да буди воля Твоя! Иду работать, спускаюсь под землю. Ночью прихожу с работы, похлебаю луковый супчик: Господи, за все благодарю Тебя, еще один день дал мне, спасибо Тебе, Иисусе Христе!

И что обнаружилось вскоре: где три-четыре русских семьи вместе оказываются, там начинают молиться соборне, добывают Евангелия, служебники, разузнают, нет ли где настоящего священника. Это было естественным движением душ. Священники той поры были, как правило, старой закалки. Получив приглашение от нескольких семей, заброшенных в дальний угол Уругвая, ехали за сотни верст. Где на автобусах, где на мулах, где пешком шли. И был праздник у русских – священник прибыл. Молельное помещение налаживалось, ставился алтарь и престол, появлялись иконы, зажигались свечи, звучали прекрасные песнопения.

Таким образом, после войны по всему миру появились не десятки, а сотни и сотни маленьких приходов. Труд на свободе – иного качества. Даже самый тяжелый и черный труд возвращается вам здесь и материальным благосостоянием и духовным укреплением. Так что неудивительно, что уже к концу 50-х приходы окрепли настолько, что стали либо покупать церковные постройки и здания, либо строить сами.

И это восхитительно бывает, едешь по самой что ни на есть провинциальной Америке, в радио музыка бренчит, какой-нибудь Джонни Кэш или Мерл Хаггард, в подстаканнике на приборной доске у тебя кофе, прихлебываешь время от времени, думаешь о чем-то американском... и вдруг из-за сосенок – луковка родной Христовой церковки. С крестом православным. И тогда, совсем неосознанно даже, сворачиваешь, затормаживаешь, выходишь из машины и крестишься и молишься нашему Господу: спасибо Тебе, Боже мой, что наставил и привел, славу Тебе возсылаю, спасибо Тебе за все!

Откуда она здесь, церковка? Из СССР? Нет, она из старой, доброй, щедрой, боголюбивой, святой Руси. Давно умерли те, кто по пятачку, по гривенничку собирали деньги на ее постройку. Кто по субботним дням, да свободным вечерам приходил сюда, и помолясь, начинал колотить молотком, работать пилой, мешать раствор, класть кирпич, поднимать стропила, вставлять окна, красить, белить, украшать храм Господень. Они умерли, а церковка стоит. Дух православный свидетельствует.

О так называемой «третьей» волне, диссидентах 60-70-х прошлого века, в этом отношении можно сказать тоже несколько слов. Было у них то, чего и в помине не было у старой, Белой эмиграции, что постепенно изживалось и во второй, «власовской» волне. Это – великое самомнение и чисто советская гордость. Их было немного, Система не очень охотно выпускала их за рубеж. Но они были очень плодовитые, писали много, разно, и... редко, когда о Православии. Не было русское православие их любимой темой. Да и вели они себя, как это помягче сказать... неадекватно.

Например, в одном из приходов Нью-Йорка, где я тогда окормлялся, стала появляться дама. Далеко не молода, лет шестидесяти. В широкополой шляпе, с вуалью, в темном платье... точнее мини-платье, еще точнее – микро-платье! Нижняя кромка его была подрублена так, что вовсе не самые красивые ноги выделялись  почти от самого места прикрепления к туловищу. Да еще обтянуты они были чулками в крупную сетку.

Наши великолепные белые старухи молчали. Я спросил, что это за чудо появилось ниоткуда. Они назвали мне имя, когда-то, в 60-70-е, гремевшее по радио-голосам – это его вдова. Я спросил, а как бы этой вдове давно отгремевшего диссидента, подсказать, что в таком виде в церковь являться нельзя? Старухи пожимали плечами: можно, конечно. Но стоит ли связываться? Ее мы знаем, у нее очередной приступ «религиозности», скоро само пройдет. Они были правы, скоро приступ прошел.

Интересно, что при общении с людьми из староверских общин, настоящих, не карнавально-маскарадных, а из тех, чьи прадеды и пра-прадеды прибыли на эту благословенную землю сто - сто двадцать лет назад, они подтверждали: ни голых пяток у женщин не должно быть видно, ни волос на лбах или висках, ни обнаженных локтей или, упаси Боже, низких декольте или штанов... Все строго, все правильно, никаких послаблений!

Они не одни такие, сохранившие все свое старое и традиционное в целости и неприкосновенности. Америка – страна, в которой твой мир имеет право на существование, как бы ни был он чужд окружающим. В этом сила и непрерывно растущая мощь страны. Большие и сильные общины американских японцев, китайцев, индусов тому доказательство. Амиши, потомки немецко-швейцарских переселенцев 17 века, все так же не признают в 21 веке ни электричества, ни автомобилей, ни пестицидов и гербицидов. И потому ездят на своих телегах и колясках, выращивают скот и овощи-фрукты по старинке, и продукты их труда идут нарасхват, в их ресторанах всегда полно народу, их мебель, тканные вещи, кожаные изделия ценится на рынке, общине чужды всякие новшества, как социальные, так и религиозные. И община естественным образом растет, пользуясь волей и веря в Бога.

О четвертой волне, советских евреях, которые клянутся и божатся, что их в СССР-РФ преследуют по религиозным основаниям – и преследуют, конечно, русские! – собственно говорить нечего. Их много, говорят, что более полутора  миллионов только в Америке. Добавьте еще сотни тысяч, уехавших в Канаду, в Западную Европу, и картина будет ясна. Они давно уже получили название «туристов», все катаются туда-сюда. В Москве они – американцы, в Америке они – «русские»!

Но те из них, кому неожиданно Господь дал свет в сердца, действительно приходят к православию. Их очень мало, истинных, чистых и честных сердцем. Когда встречаешься с ними, то не можешь отделаться от странного теплого чувства: да свой же он, русский!

Помню одного, звали Олег К. Немолодой, высокий, худощавый, с длинными пальцами – рабочими пальцами музыканта. Жена его была этническая русская, оттого дети не проходили по каким-то там параметрам для эмиграции в Израиль. И они приехали сюда, в Нью-Йорк. В советской жизни жена была актрисой в областном театре драмы, и здесь все пыталась пробиться, может быть, даже школу а-ля Михаил Чехов создать. Получалось неважно, да к тому же она попивала. А попивая, теряла последние шансы пробиться. Теряя шансы, прикладывалась к бутылочке еще крепче...

Ну вот, а Олег в это время бил по клавишам. По десять часов в день, по четырнадцать часов в день. Был аккомпаниатором в балетных школах и студиях. И это он предложил своей жене после 35 лет совместной жизни в зарегистрированном браке... снова жениться. Только уже по-настоящему, в церкви. И сочетались церковным браком, взяв в свидетели моих друзей, старых эмигрантов.

Однажды я сидел у них в их небольшой квартирке. Олег только что пришел с работы. Машинально потирал натруженные пальцы. Жена его уже с бокалом бродила из кухни в гостиную, что-то рассказывала о своих былых успехах. Она только что вбухала три тысячи долларов в еще одну попытку создать театральную студию. И снова ничего не вышло. Богемные юноши и девушки из Сохо и Нохо пришли, послушали, посмотрели, выпили дешевое вино, съели сыр с солеными печеньками – и разошлись.

Я спросил Олега, где они взяли эти деньги? Он показал на свои руки:

-Бью по клавишам, Николай, вот что-то получается.

Я даже не задал вопрос, я только посмотрел на него. И он ответил:

-Каждый несет свой крест...

Кстати, а трое детей их выучились, женились, вышли замуж, создали нормальные американские семьи, и много позже я был свидетелем, как Олег радовался встречам с внуками, двумя сорванцами, как прикрикивал на них: ну-ка, говорите по-русски! Нечего с дедом разговаривать на своем тарабарском языке! Никаких «хайд-энд-сик», это по-русски называется «прятки», ну-ка повторите – прятки, а то не буду с вами играть!..

Недавно я встретил такую статистику по РФ, помещенную давней заочной знакомой (моя работа «Масонские игры Путина») Лилией Шевцовой из Карнеги-Центра в Москве, с ее же комментарием:

“Тем временем 22% (!) взрослого населения хотят уехать из страны и 28% молодежи готовы уехать из России «навсегда». Следовательно, наиболее динамическая часть общества не намерена бороться за возрождение страны. Агония приближается быстрее, чем наше осознание ее неотвратимости».

Каждый пятый! Это много. И это хорошо, так как не все потеряно для нации, которая для себя уже решила, что с режимом можно бороться только одним способом – эмиграцией. Система подавляет ложью, двойными стандартами, передергиванием фактов, разрушением морали, промывкой мозгов, откровенным насилием, взрывами жилых домов, звериными войнами, издевательством над самими основами человеческого бытия? Народ начинает понимать: чтобы выжить и сохраниться, надо уходить.

Как я прочитал на одном из российских сайтов недавно: «Вместо того чтобы собираться на улицах [чтобы протестовать против режима], некоторые тихособирают чемоданы, в поисках свободы посредством эмиграции».

Наши русские, когда я рассказываю им, в ответ на это – все, как один: и правильно делают!

Любимый вопрос, на который, считается, нет ответа: «Да кто вас там ждет? Будете за копейки вкалывать на капиталистов. Если повезет, конечно, и вы вообще найдете работу...»

И приводят примером выдержку из письма одного эмигранта, как это сделал мой другой заочный знакомый, московский писатель Черкасов-Георгиевский:

"Никакой пенсии политэмигрантам не положено. Забудьте про это. Пенсия тут – это отчисления из Вашего же заработка во время Вашей активной трудовой деятельности. Исполнилось 65 и никаких отчислений? Хорошо, начислят социальное пособие по старости, долларов 300 в месяц (я говорю о Нью-Йорке, в других штатах может быть больше или меньше). Эти деньги государство берет у нас, работающих, из наших налогов... Работа моя тяжелая, физическая, на износ. Это, поверьте, не в кабинете сидеть и не перекладывать бумажки. Ребята, намного меня моложе, через 5-6 лет такой работы ложатся на операции. Меня пока Бог бережет. Так что, тут не борьба за тепленькое местечко, а борьба за жизнь".

Здесь я сделаю необходимое признание. В.Г.Черкасов-Георгиевский по какой-то причине не упомянул, кому принадлежит этот пассаж. А между тем процитированный отрывок принадлежит автору данной статьи. Совершенно верно, это из моего личного письма Владимиру Георгиевичу.

Необходимо также сделать поправку к описанию меня В.Г.Черкасовым-Георгиевским: уехал я не потому, что «хотел самореализоваться писательски на старорусские темы, не шибко популярные в РФ», как он соообщает обо мне. Тем более, что тогда, в первой половине 90-х, на старорусские темы и не писал ничего.

Писал и публиковал тогда я на самые что ни на есть современные темы: как члены КПСС в мгновенье ока стали «демократами», как продолжали грабить мой народ, как номенклатура проводила приватизацию в своих интересах, как нас кидали всякие Ельцины, Чубайсы, Шахраи, Гайдары, как Система породила при помощи КГБ организованную преступность, всех эти «солнцевских», «тамбовцев», «люберов», «япончиков», «тайванчиков» и прочую пакость, как например, тот же Жириновский со своим подмошенком Венгеровским через сербского генерала получили два миллиона долларов на оплату нашим «диким гусям». Только русаки, поддавшись на посулы Жирика и отправившись воевать в Сербию, тех денег не видали. Пули и осколки – а не доллары, вот что они получили. Даже хоронить их было не на что. И было дело, что два «диких гуся», вернувшись, попросили меня забрать и отвезти их павшего товарища, и поскорее. Так как работники аэропорта Домодедова требовали 1200 долларов за день, а иначе обещали труп выкинуть из холодильника.

После публикации этого случая подмошонок Венгеровский звонил мне в редакцию: «Ты хочешь, чтобы мы приехали и разобрались с тобой?» А мне, Владимир Георгиевич, таких слов говорить нельзя, у меня может случиться сбой в мышлении, я могу ответить: «Приезжай, питух! И если ты не приедешь, то я поеду к тебе!» А когда он не приехал, то мы с ребятами отправились разыскивать его... И это один из, наверное, сотен подобных случаев моей журналистской и публицистической деятельности.

Именно этим я занимался, и не из московского кабинета, не с двойным российско-израильским гражданством, как какой-нибудь А.Минкин. А работал, как говорится, «в поле», в провинции, в непосредственном контакте и ближнем бою с «князьками мира сего». Так что когда мой американский адвокат здесь все выслушал и записал, прикладывая документы и публикации, то посмотрел на меня остолбенело и спросил:

-Николай, почему тебя все-таки не убили?

Тут я в свою очередь растерялся. Но что ответить ему? Что Господь хранил? А почему не хранил тогда Святослава Федорова? Или позже – Юрия Щекочихина? Ответить ему, что меня прикрывал и защищал мой народ, тот русский, почти убитый, добиваемый Системой народ? Бабушки во двориках, старики-ветераны, что-то зудящие о проклятых «демократах», заводские мужики, менты-милиционеры, упрямые опера, которые делали свое мужское дело, тетки-торговки с рынка, комочники из своих «киосков», и даже затюканные сов-интеллигенты... Но это и вовсе за пределами понимания ими, американцами, сугубыми индивидуалистами.

Ну, а с другой стороны, разве не прятал народ этой страны парнишку, который стал взрывать клиники, где делают аборты? Все федеральные власти, в первую очередь ФБР, прокуроры, спец-агенты, а также полиция и прочие, - на рога встали. Парнишка же им оставлял записки, что-то вроде наших времен гражданской войны: «Москва-Воронеж, хрен догонишь!» И в очередной раз загрузив в свой пикап продовольствия, а самое главное – расплатившись за все (!!!), снова исчезал в изумрудных горах Кеннтакки.

Что касается льгот или пенсий за какие-то политические выслуги перед Америкой, то могу еще раз подтвердить, что все так, как я писал В.Г.Черкасову-Георгиевскому. Возможно, кто-то сумел получить некие финансовые впрыски. Но это было не со мной. Я сюда не за пенсиями приехал, хотя тоже уже далеко не молод. Там, в порабощенной стране, я делал что мог не ради похвалы какого-нибудь Клинтона-Киссинжера, а для освобождения моего народа. Здесь я делаю то же самое и для того же.

Для новых эмигрантов, честных, приехавших часто на последние копейки, не для Березовских с ворованными с помощью кремлевской Системы миллионами,  Америка начинается с труда. Это надо запомнить раз и навсегда. А раз не хватает мозгов на легкий и хорошо оплачиваемый труд, то будешь заниматься тяжелым, на износ. В этом не я первый, не я последний. Работаю рядом с американцами, у большинства высшее образование... Выводы делайте сами.

Кто нас здесь ждет? Есть ответ на этот вопрос. Никто нас нигде не ждет! Но почему нас кто-то должен ждать? Что в нас такого особенного, чтобы нас ждали? Чтобы те же американцы делились с нами своим наработанным? Когда-то их прадеды и пра-прадеды добрались до этих берегов, хватались за любую работу, становились землекопами, грузчиками, шахтерами, лесорубами, каменщиками, дорожными рабочими, ковбоями, работали на фермах, на подсобных и временных работах. Их жены, сестры, невесты шили по 12-14 часов на фабриках, работали официантками, уборщицами, машинистсками, стояли в пекарнях у печей, варили кленовый сироп, набирали соседских детишек и сидели с ними за гроши... Но этот тяжелый, часто неблагодарный труд давал возможность содержать семьи. Дети их уже старались получить образование, становились техниками, менеджерами, учеными, инженерами, военными, проповедниками, врачами, адвокатами.

Так почему же эти дети или дети этих детей, внуки и правнуки тех эмигрантов должны ждать к себе каких-то странных людей? Которые не говорят по-английски. Которые ходят сгорбившись и смотрят исподлобья. Которые тяжелых работ избегают и между собой об Америке говорят: «Это же страна непуганных идиотов!» Так как они убеждены в своем превосходстве над американцами, то пытаются сорвать где можно и что можно. И убежать.

Но им невдомек, что американцы, даже самые простые, с виду наивные, улыбчивые и доверчивые, имеют свой исторический и социальный опыт. У них своя национальная психология, свой острый взгляд – и поверьте, лучше бы такой «турист» не считал их «непуганными идиотами». Потому что американцы народ крепкий, толковый, очень похожий на нас, русских, той поры, когда у нас было свое государство, когда была русская власть, русский царь, русская армия, русские сословия, и кстати, законоуложение Российской империи, основанное на незыблемых догматах православия.

Вот почему нам, русским, слущившим с себя советчину, вдруг оказывается легко жить в этой стране. Например, нередко нам задают вопрос: вы родились здесь? Чаще мы  пожимаем плечами: разве вы не слышите акцент, мой неистребимый русский акцент?

Оказывается, слышат. Но почему-то считают, что мы родились где-то здесь, недалеко, возможно, воспитывались в закрытой общине. Потому что, в целом, у нас те же моральные и социальные ценности, что и у них. Мы веруем в Бога, уважаем труд, какой бы он ни был, чужого не возьмем, потому что это грех, стоим за нерушимость семьи, за то, чтобы у мужчины была одна жена на всю жизнь, чтобы дети воспитывались в уважении к старшим, чтобы государство было ответственно перед людьми, чтобы каждый человек мог высказать все, что он думает о властях, и чтобы власти, питающиеся нашими налогами, слушали и слышали, что им говорят люди.

Да, нас, эмигрантов, никто и нигде не ждет. Не буду говорить о Европе, но в Америке, стране созданной эмигрантами, ценность твоя в том, насколько нужен ты оказался этой стране. Насколько упорен ты в своем желании счастья. Насколько энергичен и целеустремлен к своей цели.

Президент США Джон Кеннеди сказал замечательные слова, которые нередко повторяются и в печати, и по телевидению, и везде, где заходит разговор о сути нашей жизни в Америке: «Не спрашивай, что может сделать страна для тебя, спроси, что ты можешь сделать для страны!»

Лозунговая жизнь в СССР многим из нас обрыдла еще там, и потому поначалу мы не воспринимаем этих слов во всей их американской глубине. Но прожив в Америке на сегодня дольше, чем где бы то ни было, теперь, допустим, я лично восхищаюсь прозрением Дж. Кеннеди. Эта земля – благодарна! Ты сделаешь ей на цент, она возвращает тебе долларом. Эта страна благословенна. Она возвращает тебя к Богу, и мы здесь снова становимся теми, кем Он нас создал – русскими!

И тут повторяется, что ранее происходило и с первой, и со второй волнами эмиграции. Очень скоро, неизвестно какими путями, но мы приходим к успеху – к материальному, а главное, что к духовному.

Материальный успех внешне более заметен. Это хорошая работа, приличное жалование, машина (две, три), дом, образование для детей, запасы на старость, разные вложения в ценные бумаги, пенсионные фонды, размеренный и правильный образ жизни... Помню, в середине 90-х годов, когда я только приехал в США, мои друзья-старики пригласили меня с собой в гости к одному тоже «новоприехавшему».

Сергей В. оказался невозвращенцем из загранкомандировки в Англию в 1987 году. Жену он взял из русских немок, или немецких старых русских. В 1990-ом переехали в Америку. Выучился на компьютерщика, хотя самому уже за 30. Жена, с твердым немецким акцентом по-русски (впрочем, с очень богатым русским), еще училась во время нашего визита на врача. Работала в медицинском офисе, а по вечерам ездила на лекции и занятия. Обе их девочки в элитной частной школе.

Что же мы видим: дом на два этажа, в гостиной люстра сияет, паркетный пол, зеркала в полстены, как в «Унесенных ветром». Чудесно сервированный стол. Перед тем, как взяться за ложки-вилки, все к красному углу обернулись. Молитва. Девочки тоже читают. После последнего «Аминь!», хозяин радушно приглашает отведать, что Бог послал.

Ужин удался на славу. Закуски, салаты, паштеты, основные мясные и рыбные блюда. Мужчины, конечно, отпробовали водочки. Дамы предпочли по бокалу вина. Разговорились. Стали петь: «Степь да степь кругом...», «Гори, гори, моя звезда...» На дессерт, как принято у американцев, мороженое. А потом хозяин отвел меня к своему кабинету, вынес оттуда несколько охотничьих ружей. Ну, кое-что в ружьях я понимаю. И когда у тебя в руках ружьишко стоимостью в 8-12 тысяч долларов, то ты можешь догадаться о настоящих доходах в этом доме.

-Тяжело начинали? – спросил я Сергея.

-Как все, - ответил он. – Я на двух работах и в колледже, жена – по уборкам да в сиделках, даром что немка по воспитанию. А может, благодаря этому. Она, между прочим, меня к церкви приобщила. Я ж, как все оттуда, атеистом рос. 

Потом мы не раз встречались то в Ново-Дивеево, то в Синоде на 93-й улице Манхеттена. Девочки их росли, становились невестами, их русский, поначалу не очень уверенный, с годами все улучшался. После так называемого «объединения церквей» я эту семью больше не видел. Может быть, переехали в другое место, может быть, остались с Лавром (Шкурло) и Синодом РПЦЗ МП, а у меня туда больше ходить не было никакого желания... Почему-то думается о первом.

Духовный успех – точнее, духовное прозрение и наставление на путь Христов, - происходит без особых видимых примет. Мы тут просто как бы освобождаемся от всех наростов, наплывов, болезненных опухолей советского менталитета. Мы становимся свободными, но в то же время самодисциплинированными, уважающими порядок, знающими, зачем мы пришли в этот мир, и как нам в свой час надо будет уходить.

Мы начинаем искать Бога, мы возвращаемся к Нему. Потому что вдруг понимаем, что в тот час, когда земной путь будет окончен, нам придется держать последний ответ перед Ним. Придется отвечать: а жил ли ты так, как Он заповедал? Отдавал ли ты Господу последние две лепты, как та вдова? Помогал ли ближнему своему, любил ли его, как самого себя? Не предал ли ты своего единоверца? Не смалодушничал ли перед разъяренной толпой? Не солгал ли, а если так получилось, то не упорствовал ли во лжи? Нашел ли в себе силы покаяться? Обратил ли свое лицо к Богу?

Несколько лет назад мне в руки попал уникальный документ. Русский человек, кубанский казак, сотник Черешня, рассказал о своей жизни. Всего на двух или трех машинописных страничках. Как участвовал в обеих войнах, в гражданской и второй мировой. Как перебрался после в Америку, в штат Нью-Джерси. Как трудился, горбатился на разгрузках вагонов и огромных автомобильных фургонов. Как брал две-три работы, да еще по ночам учился. Как здесь, уже в возрасте под пятьдесят, закончил свое образование и стал юристом. Американским адвокатом. Работал... по иммиграционным делам, помогая русским беженцам зацепиться, удержаться, устроиться в этой стране.

Создал семью славный казак Черешня, фамилию переделал на американский лад, стал мистером Черри, что во-первых, подходило для публичных выступлений в суде, а во-вторых, совершенно соответствовало казачье-кубанскому оригиналу. Вырастил и дал образование своим двум сыновьям. Материально и финансово так обустроился, что ежегодно отчислял бедным тысячи долларов. Участвовал во многих общественных и казачьих организациях. Был одним из крупнейших благотворителей в церкви...

Меня поразили слова старого казака, подводившего итог своей жизни: никогда, ни у кого ничего не просил, не брал, всего добивался своим трудом, сам потом отдавал, и Господь миловал!

Кто ждал участника войн, раненого и контуженного, но несогнутого казака Черешню в Америке? Никто. Сам приехал, никого особенно не спрашивал. Трудился, молился, снова трудился. Никаких пенсий или льгот не клянчил. Выучил английский, добился высшего образования, оказался востребованным и своей казачьей общиной, и всей страной. Прожил достойную и честную жизнь.

На таких примерах мы, русские в Америке, укрепляемся в своей правоте. Не землей, даже не хлебом, но духом Господним мы живем здесь, и в этом суть и смысл православного подхода к жизни.

Не очень доказательно прозвучало обращение В.Г.Черкасова-Георгиевского к двум другим оценщикам эмиграционной жизни. С первых же слов, с самого зачина было ясно, что эти несчастные – так называемые «неудачники».

Один пишет: «"Главное, что я хочу Вам написать, таково: американцы -- сволочи. Они тоже продались Путину, как и все остальные. В руководящих кругах США российский агент сидит и агентом погоняет...»

И дальше: «Достаточно сказать и то, что сейчас американцы меня преследуют по указке Кремля. Я лишился всего. У меня нет ни работы, ни дома. Живу... из милости. Мои статьи в Интернете ОДНОВРЕМЕННО начали исчезать... и с русского, и с АНГЛИЙСКОГО Интернета. Америка становится похожей на Россию».

Я понимаю, что это крик души человека. В этом крике есть некоторая доля правды. Например, что политический эстеблишмент США, озабоченный только своим собственным процветанием, может принять любую сумасбродную доктрину в отношении РФ. Например, что там установилась своеобразная, но демократия (!?!?). Или например, что политическая стабильность в РФ стоит того, чтобы не замечать, что это стабильность анти-народного, бесчеловечного режима. Потому что политически стабильная ядерная держава все-таки не такая головная боль для Вашингтона, как нестабильная ядерная держава.

При этом в прессе США постоянно циркулирует трезвое и правильное понимание: что режим в РФ преступный, воровской, высшие эшелоны власти – из офицеров ФСБ. Что экономика РФ все так же аномальная, вне рыночных законов, а потому честный бизнес с ними получается плохо. Что элементарные права человека в РФ системно нарушаются. Что нет свободы слова, печати, других СМИ. Нет свободы собраний, волеизъявления. Что инакомыслящие – в том числе инаковерующие, не верующие в человека или в идолов, а верующие в Господа! – там подвергаются репрессиям. Что выборы во власть – это фарс, к которому снова и снова прибегают для одурачивания населения РФ.

Однако утверждение, что американские власти будут преследовать политбеженца по указке Кремля – это слишком! Объясню почему мне так кажется. Прежде всего, человеку дали политубежище. А это значит, что наше могущественнное государство берет его под свою защиту. Однако человек не понял, что значит «защита». Это совсем не значит, что государство будет теперь поить и кормить его. Это значит только одно: тебя преследовали в твоей стране, но в Америке мы им тебя преследовать не позволим! На это у нас есть достаточно сил и средств.

Другое обстоятельство не прошло мимо меня. У человека нет ни работы, ни дома. Живет он «из милости». Этого я не принимаю, так как сам прошел путь от нелегала, от безработного, лишенного законного права на труд – до гражданина этой страны, если и не богатого, то достаточно обеспеченного, обычного среднего американца.

Жалоба не может быть принята, потому что даже сейчас, в период кризиса, работ в Америке много. Это не легкие виды работы, не самые выгодные. Тем не менее, скажем, если я сегодня потеряю свое место, то я знаю, что через три-четыре недели я найду другое. Пусть работу не такую денежную, пусть без ряда так называемых «бенефитов»: оплачиваемый отпуск, больничные дни, дни для личных дел, двойная оплата, если работаешь в национальный праздник. Но это будет – работа! А значит, еженедельный доход в дом. Значит, приличное жилье, спальня с кондиционером, душевая с постоянной горячей водой, кухня с газовой плитой и холодильником... Значит, машина всегда на ходу, за услуги всегда уплачено, телефон (воду, электричество) мне не отключают, должником не называют.

И уж нет никаких сомнений, что просить к себе «милости» у людей я не буду. У Бога – да! Но так уж мы созданы. Мы всегда у Него просим милости к себе, до последнего дыхания повторяя молитву: «Господи, спаси и сохрани!»

Полезный совет этому человеку дать нетрудно: найди работу. Любую! На 6-7 долларов в час, на 40-50 доларов в день. Не скули, что тебе жалко своей жизни, что ты звереешь от одной мысли, что 8 часов в сутки у тебя работа отнимет. Господь сказал не только Адаму, но всем нам: «в поте лица своего будешь есть хлеб, пока не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Бытия, 3 – 19). Как же можно идти против воли Господа?

Становится ли Америка похожей на РФ, как пишет этот человек. В каком-то смысле – да. Особенно при последнем нашем президенте, Бараке Обаме. Парень из Белого Дома говорит одно, но делает совсем другое. Совсем как партноменклатурщик эпохи недоразвитого социализма. Здравых идей он не принимает, здравомыслящих людей, например, таких, как генерал Стэнли Мак-Кристал, увольняет. Планы, чреватые социальным гниением, пытается воплотить в жизнь. Взять тот же план по реформе здравохранения. Или например, проявляет полную солидарность с гомосексуальным меньшинством, что, мол, они могут даже в законные браки вступать. А в то же время крупный частный сектор укрепляет свою корпоративную власть, зачастую в подавление гражданских прав. Банки (и банкиры, конечно) получают огромные деньги, - централизованно! - чтобы «встать с колен». И конечно, продолжают жрать на коленях, мало заботясь о реальной экономике. Это уже явная отрыжка социализма!

И все-таки процессы в этой стране иного свойства. Они динамичны, они всегда дают надежду на улучшение жизни. Вот почему мы, эмигранты 90-х, так или иначе, но в 2010-х живем гораздо лучше, чем по приезду. Во всех отношениях лучше, нередко вызывая зависть у урожденных американцев. И есливсего за 1989-1999 годы, по российским данным, из РФ в дальнее зарубежье выехало на постоянное место жительства 1046 тысяч человек, то даже при неблагоприятной иммиграционной политике в первом десятилетии 21 века нашего брата эмигранта стало еще на полтора-два миллиона больше.

Три миллиона ушли на волю! Это говорит само за себя.

Второй мой виртуальный оппонент, по-видимому хлебнувший эмиграции не с того края, пишет: «Я прошёл путь полулегального иммигранта в Канаде, приехавшего без статуса и без денег - это очень тяжёлый путь - я жил в ужасных условиях, очень тяжело (физически тяжело) работал, прошёл через массу унижений (начиная с бытовых унижений - многие англичане и американцы уверены, что если человек плохо понимает по-английски, то это форма слабоумия) - мне иной раз казалось, что я не выдерживаю и уже на грани срыва - и это при том, что когда я приехал в Канаду, мне было лишь 20 с хвостиком».

Мне трудно сказать, через какие такие особые унижения может пройти человек в этой стране. Без причины тут никто никого не унижает. Этого нет в традициях американцев. Тем более, что приехал это человек в благотворном возрасте, до тридцати. Когда язык впитывается, как вода губкой. Поэтому мы и говорим: если хочешь начать новую жизнь, то делай это как можно раньше.

Я бы Господа благодарил ежечасно, если б мне удалось вырваться из СССР в 20 с хвостиком. Потому что тогда у меня был бы запас времени, вся жизнь впереди, я бы не был отягощен ложными понятиями, дурными привычками, ненужным знанием. Но Боженька распорядился иначе: отправляйся, когда тебе почти 40!  Когда все лучшие силы из тебя высосаны режимом. Когда поздно получать новую профессию, а православный журналист, пишущий по-русски в Америке, в самом деле, имеет мало шансов. Что поделать? И страна не православная, и основной язык здесь не русский.

И все-таки... Люди переучиваются, для этого государство выделяет финансовую помощь. Так, мне довелось учиться в трех колледжах, хотя по американским меркам имею то, что здесь называется степенью «магистра». В одном из колледжей познакомился с советским евреем, Владимиром Борисовичем. Ему тогда было 56, он должен был закончить  колледж в 60. Его точка зрения была прагматична: работать я буду еще по крайней мере до 65, то есть пять лет. А может, и больше, до 70. Чтобы эти десять лет не прошли даром, чтобы обеспечить себя и жену (дети их выехали раньше и хорошо устроились), мне нужен этот диплом. И я получу его!

Его английский был ужасен. Но он без всякого стеснения вступал в разговоры, а то и диспуты с американцами. И никто, по моим наблюдениям, не принимал его за слабоумного. Напротив, если ты не знаешь английского, то в Америке тебе все карты в руки. Вся страна покрыта сетью школ для взрослых. Первая и главная дисциплина там – «английский как второй язык». Преподают квалифицированные преподаватели. В штате Нью-Йорк, например, это система учебных центров BOCES: десятки школ по всему штату. Лично посещал такую школу в 1996 году в г. Наяк. Совершенно бесплатно! Для зачисления показал свой просроченный советский паспорт, единственный документ, оставшийся от той жизни. И был зачислен, ходил по вечерам на классы, долбил слова и выражения.

Мы знаем, чтобы заговорить, нужно выучить пятьдесят фраз! И еще двести слов! Эти слова и выражения, по-моему, может зазубрить даже обезьяна. А человек, приехавший в англо-говорящую страну в возрасте едва за 20, жалуется, что его принимали за слабоумного. Бред кривого попугая!

Во всех штатах, где традиционно большое количество эмигрантов, есть подобные школы. В самом городе Нью-Йорке центров системы BOCES нет, но есть широкая сеть самых различных школ и классов – сотни их. При общинах, культурно-просветительских центрах, при церквях, приходах, публичных библиотеках... Например, очень славится курс ««английский как второй язык» при Риверсайд Черч. Курсы «английского как второго языка» есть также во всех колледжах, чаще всего за символическую плату. Так, в конце 90-х такой курс «СТАРТ» был в Кингсборо-Колледже – возле знаменитого Брайтона – за 120 долларов! Это двух-трех-дневный заработок малооплачиваемого рабочего.

То, что у советских нередко случаются срывы, известно всем. Одни начинают здесь пить, тем более что на бутылку водки заработать ничего не стоит. Другие кидаются в денежные авантюры, например, нагребают долгов на кредитные карточки. Или мошенничают. Им сколько не дашь, все мало. Или просто заболевают, когда видят, что у другого машина поновее, и не в съемной квартире он живет, а в собственном доме.

У нас, русских, срывов практически не бывает. Все, что Бог нам уготовил, принимаем с благодарностью. И нам не свойственна та форма советского слабоумия, при котором человек считает всех ему чем-то обязанными. А себя – не обязанным выучить язык страны. Или не обязанным трудиться. Или не обязанным признавать законы страны, в которую он так или иначе попал.

Вопрос: валить из режимного лагеря или нет, должен решаться, конечно, самим человеком. Но надо понимать, что новая «оттепель» 90-х уже сменилась на жестокую зиму, без перехода в лето. Возвращение красных флагов, советской риторики, усиление власти тайной полиции во всех областях жизни – все уже было, только на этот раз, похоже, будет еще хуже.

Они подготовились, они переучились, они переквалифицировались и перегруппировались. Ими все взято на вооружение. Они работают с каждым из нас. Что ты будешь делать там один, без родных, без друзей? Здесь трудно, но это – временно. И потом здесь у тебя родители, братья, сестры. С чего начинается родина? С картинки в твоем букваре... Песни о главном... Помнишь, подруга?..

Специалисты по пропаганде никогда вам не скажут, что русские в Америке – это более двухсот лет обоюдного обогащения. Что образовательная система штата Аляска начиналась с сети церковно-приходских школ – при православных церквях! Что наш Св.Патриарх Тихон (Беллавин) здесь в коце 19-го – начале 20 веков развил такую бурную работу, что не возврати его Синод назад, в Россию, возможно, была бы сейчас Америка православной. Что многие железнодорожные станции во Флориде – русской архитектуры. Потому что строились по проектам и на деньги бывшего гвардейского офицера Дементьева – Дименса. Что гений Сикорского поднял целый штат Коннектикут. И т.д., и т.д., и т.д.

Что, наконец, русские здесь, как мужчины, так и женщины, самые желанные мужья и жены. За нами попросту гоняются. У русских мужчин слава сильных, добрых, работящих, с открытой душой, и в то же время строгих защитников семьи, традиций и устоев. Женщины... ах, да сами знаете, как млеют американцы от наших русских женщин! От их неповторимых глаз, от их внутренней силы, верности, от их необъяснимой души.

Никогда кремлевские сидельцы не скажут, что эмиграция – это выход для сотен тысяч русских. Выход из тупика! Кремлевской системе это невыгодно. Ей выгодно сократить население до необходимой обслуги Трубы. Ей выгодно не русское национальное начало, а собственное безбедное существование. Своих детей они будут посылать в Оксфорд, в Гарвард, в Принстон, в Корнелль. В ваших детях они будут видеть только рабсилу. И обрекут их на то же жалкое прозябание, на медленную гибель, на духовное рабство и разложение.

Именно поэтому многие сейчас понимают: спасение и возрождение русского народа в 21-ом веке – в уходе из-под власти Кремлевской системы, в полной эмиграции, в возвращении к христианским ценностям, в приобщении к Духу.

 

ПРАВОСЛАВНЫЕ  ВЕРЯТ  В  ЧУДЕСА!

Г.М. Солдатов

В прошлом номере Верности Но. 164 была  опубликована статья  Н. Смоленцева - Соболя «Эмиграция путь в будущее». На своем блоге В. Черкасов-Георгиевский сделал к ней критические замечания. Нужно заметить, что Н. Смоленцев жил, как и Владимир Георгиевич,  в бывшем СССР,  и помнит действительность  и понимает,  что ничего в Отечестве ни экономически,  ни политически не изменилось.  Он приехал в США вскоре после развала Союза на республики и за годы жизни за океаном познакомился и привык к иной жизни. В. Черкасов американской жизни не знает,  и как многие жители в РФ,  никогда не поймет. Поэтому он судит о жизни в Америке по получаемым письмам от психов и шизофреников, которым, выехавши из Отечества,  кажется, что кто-то из правительственных органов ими интересуется, кто - то за ними наблюдает, кто-то их хочет куда-то завербовать. Этой болезнью подвержены, к сожалению, некоторые из наших соотечественников, живших в СССР, а теперь в РФ.  Если они приезжают в США, то сами должны работать и себя прокормить. Никто им ничем не обязан! А насчет политического убежища – даже смешно говорить – всякий психопат-шизофреник даже американец,  подозревает, что за ним кто-то следит – хочет его убить, ограбить или изнасиловать. Так что, нужно приехавши в Америку работать и уметь думать,  как работу найти,  а не собираться садится кому-то на шею! (Вспомните фразу из Священного Писания: «кто не работает, тот не ест!»).

Если бы,  Владимир Георгиевич обратился ко мне, например, то я бы ему составил длинный список того,  чего у меня в Америке нет,  но хотелось бы иметь. В нашем городе, например, почти невозможно купить копченое сало (простого много), нет в продаже селедки (редко привозят, а так хочется),  нет прекрасного черного ржаного хлеба (в магазины привозят на самолетах из Канады - приходится самому печь – слава Богу, в Свято-Троицкой Семинарии научили),  нет прекрасной как в СПетербурге колбасы, в магазинах много обуви,  но вот лаптей в продаже нет! (Буду, благодарен,  если В. Черкасов меня облагодетельствует и пришлет мне в подарок пару!). Нет у нас в Америке многого,  что имеется в Отечестве.  Органы действительно,  могут наказать за приготовление и продажу кваса! (И тоже мне так бы хотелось, выпит квас или мид!).   Так что чего только у нас здесь нет!?  А у вас есть!

В. Черкасов ссылается на письма из Америки. Но американцы  - это люди английского, немецкого, мексиканского и других наций происхождения. А есть также и индейцы в резервациях! (Один из местных индейцев приняв православие, из пресвитерианства став православным священником в РПЦЗ, еще до унии с МП,  часто приезжал в Миннеаполис, служить на английском языке в русском Пантелеимоновском приходе. Всей семьей мы ездили к нему в гости в штат Дакоту, где о. Мартин Брокенлег (Поломанная Нога) познакомил нас с  индейцами из резервации,  включая семью Манигорсес (Много Лошадей). У них, конечно, своя культура и обычаи.) С этим нужно считаться. В Нью-Йорке живут люди различного происхождения, и все к этому привыкли. В провинции дело обстоит иначе. Мой сын живет, например, в Канзасе, где целые городки, населенные немцами. Одни населены почти исключительно католиками другие протестантами. Попробуйте к ним вселиться или к нашим южанам. Они не захотят с вами иметь дело, принимать вас в свои клубы или организации. А если вы полезете к цветным или азиатам?  А другой мой сын,  живет среди мексиканцев,  с которыми у него прекрасные взаимоотношения. А вот белолицые,  моего сына за дружбу с ними обзывают различными эпитетами. Так что те люди, которые писали В. Черкасову,  Америки не видели,  и не знали,  где им нужно было искать свое будущее.

А какое впечатление составится у иностранца в РФ,  встречая людей из различных национальных групп. Он, также описывая их, будет говорить – русские так себя ведут или они были неприветливы? Будет ли это справедливо? Так почему же тогда обвинять американцев как это сделали корреспонденты В. Черкасова?

Мы, живя в Зарубежной Руси, сочувствуем нашим соотечественникам в Отечестве и считаем, что там создалось   критическое для русских людей положение. Как так может случиться, что в столице государства природное население в меньшинстве? Как может быть терпимо,  что иноплеменцы живут за счет природного  населения? Как получилось, что даже, когда немногочисленные, патриотически настроенные соотечественники, пожелали  вернуться в Отечество, то правительство РФ им не содействовало и даже чинило препятствия в переселении?

Представления жизни об Америке у В. Черкасова ошибочны. Большинство наших русских братьев,  по вере и крови, после тяжелой советской жизни в Отечестве извините за выражение «насобачились» и быстро берясь за любую работу,  для проживания выдвигаются по службе, занимая хорошо оплачиваемые работы. Они находят места, где живут такие же, как и они, переселенцы из Отечества, находят православные храмы, места, где можно купить книги на русском языке и смотришь -  через несколько лет у них свой домик с огородом, клумбами цветов и т.д. Так что русские живут здесь по правилу «С Божьей помощью и каждый человек кузнец своего счастья». 

Вообще В. Черкасова трудно понять - что и кого он защищает, против чего он, собственно говоря, воюет? Пару лет тому назад в Верности были помещены пару статей Ларисы Анатольевны Умновой. Ой, как на нее в письмах и Интернете обрушился Владимир Георгиевич! Потом он напал на некоторых из членов правления нашего Общества Митрополита Антония - а за что не известно! А теперь,  после того,  как на сайте РИПЦ была помещена статья Валентины Дмитриевны Сологуб  «У Бога нет ничего ненужного»,   он со звериной яростью накинулся на нее в своем блоге. У ее соседей случился пожар. Ее дом не пострадал,  и она считает это чудом по случаю того, что у нее несколько часов до пожара гостили духовные лица с  «Благоухающей Иконой Иверской Божией Матери».  В. Черкасов не считает совершившееся  как чудо! Какое у него для этого право – разве Господь Бог должен кому-либо сообщать, когда Им совершается чудо? Каждый день вокруг нас происходят чудеса. Их нужно видеть и благодарить Господа за все нам предоставляемое.

В. Сологуб очень религиозная и национально-патриотическая дама. Для нее,  то, что произошло,  неоспоримое чудо, которое никто не может отрицать и высмеивать,  так как это могут делать только те,  кто воспитан на литературе известного сатаниста Емельяна Ярославского, который подводил в борьбе с религией,  всевозможные,  даже глупые доводы и объяснения. В. Черкасов в своей критике дошел даже до того, что высмеял посетившую дом В. Сологуб Икону Божией Матери!

Может быть, на самом деле В. Черкасов против литературных произведений  Валентины Дмитриевны? Они писались в защиту Православия и написаны с большой любовью к Церкви и Отечеству.  Мы должны ей за ее труды быть благодарны. Конечно, ее труды не могут нравиться  сатанистам, руководству МП и неокоммунистам! Как им может нравиться такая ее книга как «Кто Господень – ко мне» Антология русской Монархической мысли, Мо. 2007 или «Договор с Преисподней»  (Поклонение огню), Мо. 2007.

За такие книги ее нам всем нужно благодарить от всего сердца и быть счастливыми, что Господь Бог посылает нам таких дам-борцов за Православную Правду!

Враги Православной Церкви также прежде отрицали чудотворные иконы и мощи, они, подвергнувшись влиянию диавола,  отрицали Библейские и совершенные Святыми чудеса.  По этому пути, к сожалению, пошел и В. Черкасов. А для истинно верующих людей чудеса  всегда были действительностью.  Ежедневно совершаются Господом чудеса,   и часто мы их  по причине охлаждения сердца, не замечаем,  и не чувствуем, но,  все же должны в вечерних молитвах благодарить за них Господа!

 

 

 

ЭМИГРАЦИЯ РУССКИХ КАК ОНА ЕСТЬ

Николай Смоленцев-Соболь

То, что мы, русские, постоянно уходили и уходим из той, оккупированной страны, непреложный факт. Мы уходили в 1920-х годах сотнями тысяч, мы уходили в начале 30-х, пока границы советского лагеря были проникаемы. Здесь я познакомился с потомками крестьян, которые переплывали Каспий на барках в Иран, переходили границу с Китаем в Забайкалье и на Дальнем Востоке, подкупали польских и румынских пограничников на западной окраине СССР, ускользали через сопки в Финляндию.

Меня поразил сам факт, что это были не дворяне, не интеллигенция, не военные, а именно крестьяне, люди земли, не ведавшие иной жизни, как в провинциальном уезде, в селе или деревне, одним словом, на родной земле. Именно этот довод сейчас нередко звучит в устах охранителей Системы: как можно жить без родной земли? И под спекуляцию этим чистым чувством привязанности к семейным очагам, к звукам в дедовском доме, к запахам в поле, к всплескам на тихих русских речушках, к воспоминаниям о теплых материнских руках, - безбожные охранители Системы угнетают в русских людях другие большие и естественные чувства, чувство воли и чувство Бога.

Лет десять назад старик Сердцев, почти столетний тогда патриарх большого многочисленного клана русских прихожан в церкви преп. Сергия Радонежского на Толстовской Ферме, на мой вопрос ответил примерно так:

-А что земля, если все колкозное? С Богом тебе везде будет дом, будет семья, а значит везде будет родина.

Его отец со всей родней, простые сибирские крестьяне, в самом начале 30-х, когда пришли разные уполномоченные да председатели да оперативные работники и стали раскулачивать деревню за деревней, ждать не стали. Они погрузили свой скарб на телеги и отправились через известные им тропки-дорожки через кордон. И не только вышли из «страны строящегося социализма», но и не пропали за границей, в конце концов добрались до Америки. Их потомки сейчас далеко не бедствуют. Но что ни воскресенье или другой церковный праздник, так все в церкви. Славят Господа за все!

Поначалу тем, кто прожил там, в Эсесерии – Эрефии тридцать-сорок лет, это может показаться непривычным. После устойчивой советской истерии на предмет любви к родине и неожиданно сталкиваться с таким пониманием жизни: Бог над нами, Он превыше всего, Он ведет нас, Он – смысл всего. В настоящей русской жизни, в жизни наших предков, это было естественным пониманием бытия. Если мы считаем себя русскими, то прежде всего нам надо вернуться к ее незыблемым основам.

Помнится, несколько лет назад, на одном из Интернетских форумов затеялся у нас спор с одним из «православных патриотов» оттуда, из РФ. И спор остановился на последнем моем доводе: у тебя есть Евангелие и у меня есть Евангелие, покажи мне хоть одно место, где бы Господь нас учил, что надо держаться за землю несмотря ни на что. Процитируй и укажи в Господнем Слове, что выше родины нет ничего.

Мой оппонент стал приводить разные цитаты из Святых Отцев. Но я возвращал его к тому же: напомни мне Слово Господа нашего, в котором он бы ставил приоритет одной земли над другой землей. Святые Отцы делали великое дело, неся Свет Христов людям, однако видно невооруженным глазом, что тот же Тихон Задонский нередко высказывал то, что нужно было земным властям. Хорошо, что власти были православные и жизнь в его время была христианская. Были православные цари, были православные судьи, было православное воинство. Не было тогда очевидно, что толкование Тихоном Задонским некоторых сторон жизни входит в противоречие с христианскими основами.

Но вот не стало ни властей православных (не станете же вы утверждать что подполковник КГБ В. Путин – православный!), и сами принципы жизни за 90 лет так изменились, что впору их называть языческими и анти-христианскими, и оказалось очевидным, что для спасения души и тела надо вернуться к Богу. А в учении Иисуса Христа нигде и никак не прославляется так называемый патриотизм, но прославляется верность Господу. Нигде не найдете вы обращения: отдай жизнь за родину и будешь спасен!

Что же такое верность Богу? Это взыскание Царства Небесного, которое и есть суть православной жизни. Иисус призывает нас: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все приложится вам (Матфей, 6, 33). А на допросе у Пилата, перед Cвоей смертью на кресте за грехи наши Он же сказал:«Царство Мое не от мира сего...» (Иоанн, 18, 36). И многажды в Священном Писании повторяется, что земное, мирское, от людей, материальное – это тлен, прах, смерть.

Так что же мы должны искать? За что держаться, как за спасительную соломинку? За страну, где лицемерие и ложь стали основой бытия? Где сначала убивали священников, разрушали храмы, уничтожали великую православную культуру, а потом, по очередному извороту безбожных властей, обратили священников да диаконов из работников культа в идеологических работников, настроили культовых зданий, назвав их церквями, стали напоказ креститься и стоять со свечками перед телекамерами, хотя безо всякого стеснения продолжают поклоняться золотому тельцу, вытравляя из душ нечаянные ростки искренней веры. Так это против православия!

Пример второй волны нашей эмиграции, послевоенной или, как ее называют еще, власовской, уникален в этом смысле. Эта волна длилась с 1941-го до начала 60-х. Эмиграция этого времени уникальна тем, что это был массовый ответ народа на чекистско-большевистский режим. До двух миллионов бывших советских людей сделали осознанный выбор между «советской родиной» и потерей семейных очагов в СССР.

Уникален этот пример еще тем, что само появление в Зарубежье сотен и сотен тысяч подсоветских, неожиданно обернулось расцветом Зарубежной Церкви. Представляется, что даже высшие иерархи РПЦЗ не ожидали такого. Русские, вырвавшись после войны из лап особистов и смершевцев, разбежались по огромным пространствам земли. Зачастую без каких-либо целей или планов. Без денег, без родственников, которые бы приняли и помогли на первых порах. Бежали куда Бог наставит. Останавливались только где-нибудь в заброшенном городке в Венесуэле или Перу, на хуторах в Аргентине, в бедных кварталах Рио или Чикаго или Торонто.

Здесь, в Нью-Йорке, послевоенные русские облюбовали кусок западного Гарлема, примерно от 110 улицы и выше, до 170-х. Этот район скоро стал называться «Москва-на-Гудзоне». Я был знаком со многими из них. Их рассказы и жизненные истории были нередко удивительны в своих поворотах. Тот еще при германской оккупации записался в фолькс-дойче и сумел выбраться с отступавшими войсками, этот бежал от выдачи советским, прыгнул с моста в Драву, нырял от пуль стрелявших по нему британских солдат. Третий попал на рудник в Германии, а после войны – по набору! – на  шахты в Бельгии. Страшный труд, каждый день риск был заваленным – он как раз ставил деревянные подпорки и убирал их, когда проходка заканчивалась.

-Ну что, вспомнил мамины молитвы, она же была рождена еще до революции. Каждый день встаю с молитвой: Господи, прости и помилуй меня грешного! Да буди воля Твоя! Иду работать, спускаюсь под землю. Ночью прихожу с работы, похлебаю луковый супчик: Господи, за все благодарю Тебя, еще один день дал мне, спасибо Тебе, Иисусе Христе!

И что обнаружилось вскоре: где три-четыре русских семьи вместе оказываются, там начинают молиться соборне, добывают Евангелия, служебники, разузнают, нет ли где настоящего священника. Это было естественным движением душ. Священники той поры были, как правило, старой закалки. Получив приглашение от нескольких семей, заброшенных в дальний угол Уругвая, ехали за сотни верст. Где на автобусах, где на мулах, где пешком шли. И был праздник у русских – священник прибыл. Молельное помещение налаживалось, ставился алтарь и престол, появлялись иконы, зажигались свечи, звучали прекрасные песнопения.

Таким образом, после войны по всему миру появились не десятки, а сотни и сотни маленьких приходов. Труд на свободе – иного качества. Даже самый тяжелый и черный труд возвращается вам здесь и материальным благосостоянием и духовным укреплением. Так что неудивительно, что уже к концу 50-х приходы окрепли настолько, что стали либо покупать церковные постройки и здания, либо строить сами.

И это восхитительно бывает, едешь по самой что ни на есть провинциальной Америке, в радио музыка бренчит, какой-нибудь Джонни Кэш или Мерл Хаггард, в подстаканнике на приборной доске у тебя кофе, прихлебываешь время от времени, думаешь о чем-то американском... и вдруг из-за сосенок – луковка родной Христовой церковки. С крестом православным. И тогда, совсем неосознанно даже, сворачиваешь, затормаживаешь, выходишь из машины и крестишься и молишься нашему Господу: спасибо Тебе, Боже мой, что наставил и привел, славу Тебе возсылаю, спасибо Тебе за все!

Откуда она здесь, церковка? Из СССР? Нет, она из старой, доброй, щедрой, боголюбивой, святой Руси. Давно умерли те, кто по пятачку, по гривенничку собирали деньги на ее постройку. Кто по субботним дням, да свободным вечерам приходил сюда, и помолясь, начинал колотить молотком, работать пилой, мешать раствор, класть кирпич, поднимать стропила, вставлять окна, красить, белить, украшать храм Господень. Они умерли, а церковка стоит. Дух православный свидетельствует.

О так называемой «третьей» волне, диссидентах 60-70-х прошлого века, в этом отношении можно сказать тоже несколько слов. Было у них то, чего и в помине не было у старой, Белой эмиграции, что постепенно изживалось и во второй, «власовской» волне. Это – великое самомнение и чисто советская гордость. Их было немного, Система не очень охотно выпускала их за рубеж. Но они были очень плодовитые, писали много, разно, и... редко, когда о Православии. Не было русское православие их любимой темой. Да и вели они себя, как это помягче сказать... неадекватно.

Например, в одном из приходов Нью-Йорка, где я тогда окормлялся, стала появляться дама. Далеко не молода, лет шестидесяти. В широкополой шляпе, с вуалью, в темном платье... точнее мини-платье, еще точнее – микро-платье! Нижняя кромка его была подрублена так, что вовсе не самые красивые ноги выделялись  почти от самого места прикрепления к туловищу. Да еще обтянуты они были чулками в крупную сетку.

Наши великолепные белые старухи молчали. Я спросил, что это за чудо появилось ниоткуда. Они назвали мне имя, когда-то, в 60-70-е, гремевшее по радио-голосам – это его вдова. Я спросил, а как бы этой вдове давно отгремевшего диссидента, подсказать, что в таком виде в церковь являться нельзя? Старухи пожимали плечами: можно, конечно. Но стоит ли связываться? Ее мы знаем, у нее очередной приступ «религиозности», скоро само пройдет. Они были правы, скоро приступ прошел.

Интересно, что при общении с людьми из староверских общин, настоящих, не карнавально-маскарадных, а из тех, чьи прадеды и пра-прадеды прибыли на эту благословенную землю сто - сто двадцать лет назад, они подтверждали: ни голых пяток у женщин не должно быть видно, ни волос на лбах или висках, ни обнаженных локтей или, упаси Боже, низких декольте или штанов... Все строго, все правильно, никаких послаблений!

Они не одни такие, сохранившие все свое старое и традиционное в целости и неприкосновенности. Америка – страна, в которой твой мир имеет право на существование, как бы ни был он чужд окружающим. В этом сила и непрерывно растущая мощь страны. Большие и сильные общины американских японцев, китайцев, индусов тому доказательство. Амиши, потомки немецко-швейцарских переселенцев 17 века, все так же не признают в 21 веке ни электричества, ни автомобилей, ни пестицидов и гербицидов. И потому ездят на своих телегах и колясках, выращивают скот и овощи-фрукты по старинке, и продукты их труда идут нарасхват, в их ресторанах всегда полно народу, их мебель, тканные вещи, кожаные изделия ценится на рынке, общине чужды всякие новшества, как социальные, так и религиозные. И община естественным образом растет, пользуясь волей и веря в Бога.

О четвертой волне, советских евреях, которые клянутся и божатся, что их в СССР-РФ преследуют по религиозным основаниям – и преследуют, конечно, русские! – собственно говорить нечего. Их много, говорят, что более полутора  миллионов только в Америке. Добавьте еще сотни тысяч, уехавших в Канаду, в Западную Европу, и картина будет ясна. Они давно уже получили название «туристов», все катаются туда-сюда. В Москве они – американцы, в Америке они – «русские»!

Но те из них, кому неожиданно Господь дал свет в сердца, действительно приходят к православию. Их очень мало, истинных, чистых и честных сердцем. Когда встречаешься с ними, то не можешь отделаться от странного теплого чувства: да свой же он, русский!

Помню одного, звали Олег К. Немолодой, высокий, худощавый, с длинными пальцами – рабочими пальцами музыканта. Жена его была этническая русская, оттого дети не проходили по каким-то там параметрам для эмиграции в Израиль. И они приехали сюда, в Нью-Йорк. В советской жизни жена была актрисой в областном театре драмы, и здесь все пыталась пробиться, может быть, даже школу а-ля Михаил Чехов создать. Получалось неважно, да к тому же она попивала. А попивая, теряла последние шансы пробиться. Теряя шансы, прикладывалась к бутылочке еще крепче...

Ну вот, а Олег в это время бил по клавишам. По десять часов в день, по четырнадцать часов в день. Был аккомпаниатором в балетных школах и студиях. И это он предложил своей жене после 35 лет совместной жизни в зарегистрированном браке... снова жениться. Только уже по-настоящему, в церкви. И сочетались церковным браком, взяв в свидетели моих друзей, старых эмигрантов.

Однажды я сидел у них в их небольшой квартирке. Олег только что пришел с работы. Машинально потирал натруженные пальцы. Жена его уже с бокалом бродила из кухни в гостиную, что-то рассказывала о своих былых успехах. Она только что вбухала три тысячи долларов в еще одну попытку создать театральную студию. И снова ничего не вышло. Богемные юноши и девушки из Сохо и Нохо пришли, послушали, посмотрели, выпили дешевое вино, съели сыр с солеными печеньками – и разошлись.

Я спросил Олега, где они взяли эти деньги? Он показал на свои руки:

-Бью по клавишам, Николай, вот что-то получается.

Я даже не задал вопрос, я только посмотрел на него. И он ответил:

-Каждый несет свой крест...

Кстати, а трое детей их выучились, женились, вышли замуж, создали нормальные американские семьи, и много позже я был свидетелем, как Олег радовался встречам с внуками, двумя сорванцами, как прикрикивал на них: ну-ка, говорите по-русски! Нечего с дедом разговаривать на своем тарабарском языке! Никаких «хайд-энд-сик», это по-русски называется «прятки», ну-ка повторите – прятки, а то не буду с вами играть!..

Недавно я встретил такую статистику по РФ, помещенную давней заочной знакомой (моя работа «Масонские игры Путина») Лилией Шевцовой из Карнеги-Центра в Москве, с ее же комментарием:

“Тем временем 22% (!) взрослого населения хотят уехать из страны и 28% молодежи готовы уехать из России «навсегда». Следовательно, наиболее динамическая часть общества не намерена бороться за возрождение страны. Агония приближается быстрее, чем наше осознание ее неотвратимости».

Каждый пятый! Это много. И это хорошо, так как не все потеряно для нации, которая для себя уже решила, что с режимом можно бороться только одним способом – эмиграцией. Система подавляет ложью, двойными стандартами, передергиванием фактов, разрушением морали, промывкой мозгов, откровенным насилием, взрывами жилых домов, звериными войнами, издевательством над самими основами человеческого бытия? Народ начинает понимать: чтобы выжить и сохраниться, надо уходить.

Как я прочитал на одном из российских сайтов недавно: «Вместо того чтобы собираться на улицах [чтобы протестовать против режима], некоторые тихособирают чемоданы, в поисках свободы посредством эмиграции».

Наши русские, когда я рассказываю им, в ответ на это – все, как один: и правильно делают!

Любимый вопрос, на который, считается, нет ответа: «Да кто вас там ждет? Будете за копейки вкалывать на капиталистов. Если повезет, конечно, и вы вообще найдете работу...»

И приводят примером выдержку из письма одного эмигранта, как это сделал мой другой заочный знакомый, московский писатель Черкасов-Георгиевский:

"Никакой пенсии политэмигрантам не положено. Забудьте про это. Пенсия тут – это отчисления из Вашего же заработка во время Вашей активной трудовой деятельности. Исполнилось 65 и никаких отчислений? Хорошо, начислят социальное пособие по старости, долларов 300 в месяц (я говорю о Нью-Йорке, в других штатах может быть больше или меньше). Эти деньги государство берет у нас, работающих, из наших налогов... Работа моя тяжелая, физическая, на износ. Это, поверьте, не в кабинете сидеть и не перекладывать бумажки. Ребята, намного меня моложе, через 5-6 лет такой работы ложатся на операции. Меня пока Бог бережет. Так что, тут не борьба за тепленькое местечко, а борьба за жизнь".

Здесь я сделаю необходимое признание. В.Г.Черкасов-Георгиевский по какой-то причине не упомянул, кому принадлежит этот пассаж. А между тем процитированный отрывок принадлежит автору данной статьи. Совершенно верно, это из моего личного письма Владимиру Георгиевичу.

Необходимо также сделать поправку к описанию меня В.Г.Черкасовым-Георгиевским: уехал я не потому, что «хотел самореализоваться писательски на старорусские темы, не шибко популярные в РФ», как он соообщает обо мне. Тем более, что тогда, в первой половине 90-х, на старорусские темы и не писал ничего.

Писал и публиковал тогда я на самые что ни на есть современные темы: как члены КПСС в мгновенье ока стали «демократами», как продолжали грабить мой народ, как номенклатура проводила приватизацию в своих интересах, как нас кидали всякие Ельцины, Чубайсы, Шахраи, Гайдары, как Система породила при помощи КГБ организованную преступность, всех эти «солнцевских», «тамбовцев», «люберов», «япончиков», «тайванчиков» и прочую пакость, как например, тот же Жириновский со своим подмошенком Венгеровским через сербского генерала получили два миллиона долларов на оплату нашим «диким гусям». Только русаки, поддавшись на посулы Жирика и отправившись воевать в Сербию, тех денег не видали. Пули и осколки – а не доллары, вот что они получили. Даже хоронить их было не на что. И было дело, что два «диких гуся», вернувшись, попросили меня забрать и отвезти их павшего товарища, и поскорее. Так как работники аэропорта Домодедова требовали 1200 долларов за день, а иначе обещали труп выкинуть из холодильника.

После публикации этого случая подмошонок Венгеровский звонил мне в редакцию: «Ты хочешь, чтобы мы приехали и разобрались с тобой?» А мне, Владимир Георгиевич, таких слов говорить нельзя, у меня может случиться сбой в мышлении, я могу ответить: «Приезжай, питух! И если ты не приедешь, то я поеду к тебе!» А когда он не приехал, то мы с ребятами отправились разыскивать его... И это один из, наверное, сотен подобных случаев моей журналистской и публицистической деятельности.

Именно этим я занимался, и не из московского кабинета, не с двойным российско-израильским гражданством, как какой-нибудь А.Минкин. А работал, как говорится, «в поле», в провинции, в непосредственном контакте и ближнем бою с «князьками мира сего». Так что когда мой американский адвокат здесь все выслушал и записал, прикладывая документы и публикации, то посмотрел на меня остолбенело и спросил:

-Николай, почему тебя все-таки не убили?

Тут я в свою очередь растерялся. Но что ответить ему? Что Господь хранил? А почему не хранил тогда Святослава Федорова? Или позже – Юрия Щекочихина? Ответить ему, что меня прикрывал и защищал мой народ, тот русский, почти убитый, добиваемый Системой народ? Бабушки во двориках, старики-ветераны, что-то зудящие о проклятых «демократах», заводские мужики, менты-милиционеры, упрямые опера, которые делали свое мужское дело, тетки-торговки с рынка, комочники из своих «киосков», и даже затюканные сов-интеллигенты... Но это и вовсе за пределами понимания ими, американцами, сугубыми индивидуалистами.

Ну, а с другой стороны, разве не прятал народ этой страны парнишку, который стал взрывать клиники, где делают аборты? Все федеральные власти, в первую очередь ФБР, прокуроры, спец-агенты, а также полиция и прочие, - на рога встали. Парнишка же им оставлял записки, что-то вроде наших времен гражданской войны: «Москва-Воронеж, хрен догонишь!» И в очередной раз загрузив в свой пикап продовольствия, а самое главное – расплатившись за все (!!!), снова исчезал в изумрудных горах Кеннтакки.

Что касается льгот или пенсий за какие-то политические выслуги перед Америкой, то могу еще раз подтвердить, что все так, как я писал В.Г.Черкасову-Георгиевскому. Возможно, кто-то сумел получить некие финансовые впрыски. Но это было не со мной. Я сюда не за пенсиями приехал, хотя тоже уже далеко не молод. Там, в порабощенной стране, я делал что мог не ради похвалы какого-нибудь Клинтона-Киссинжера, а для освобождения моего народа. Здесь я делаю то же самое и для того же.

Для новых эмигрантов, честных, приехавших часто на последние копейки, не для Березовских с ворованными с помощью кремлевской Системы миллионами,  Америка начинается с труда. Это надо запомнить раз и навсегда. А раз не хватает мозгов на легкий и хорошо оплачиваемый труд, то будешь заниматься тяжелым, на износ. В этом не я первый, не я последний. Работаю рядом с американцами, у большинства высшее образование... Выводы делайте сами.

Кто нас здесь ждет? Есть ответ на этот вопрос. Никто нас нигде не ждет! Но почему нас кто-то должен ждать? Что в нас такого особенного, чтобы нас ждали? Чтобы те же американцы делились с нами своим наработанным? Когда-то их прадеды и пра-прадеды добрались до этих берегов, хватались за любую работу, становились землекопами, грузчиками, шахтерами, лесорубами, каменщиками, дорожными рабочими, ковбоями, работали на фермах, на подсобных и временных работах. Их жены, сестры, невесты шили по 12-14 часов на фабриках, работали официантками, уборщицами, машинистсками, стояли в пекарнях у печей, варили кленовый сироп, набирали соседских детишек и сидели с ними за гроши... Но этот тяжелый, часто неблагодарный труд давал возможность содержать семьи. Дети их уже старались получить образование, становились техниками, менеджерами, учеными, инженерами, военными, проповедниками, врачами, адвокатами.

Так почему же эти дети или дети этих детей, внуки и правнуки тех эмигрантов должны ждать к себе каких-то странных людей? Которые не говорят по-английски. Которые ходят сгорбившись и смотрят исподлобья. Которые тяжелых работ избегают и между собой об Америке говорят: «Это же страна непуганных идиотов!» Так как они убеждены в своем превосходстве над американцами, то пытаются сорвать где можно и что можно. И убежать.

Но им невдомек, что американцы, даже самые простые, с виду наивные, улыбчивые и доверчивые, имеют свой исторический и социальный опыт. У них своя национальная психология, свой острый взгляд – и поверьте, лучше бы такой «турист» не считал их «непуганными идиотами». Потому что американцы народ крепкий, толковый, очень похожий на нас, русских, той поры, когда у нас было свое государство, когда была русская власть, русский царь, русская армия, русские сословия, и кстати, законоуложение Российской империи, основанное на незыблемых догматах православия.

Вот почему нам, русским, слущившим с себя советчину, вдруг оказывается легко жить в этой стране. Например, нередко нам задают вопрос: вы родились здесь? Чаще мы  пожимаем плечами: разве вы не слышите акцент, мой неистребимый русский акцент?

Оказывается, слышат. Но почему-то считают, что мы родились где-то здесь, недалеко, возможно, воспитывались в закрытой общине. Потому что, в целом, у нас те же моральные и социальные ценности, что и у них. Мы веруем в Бога, уважаем труд, какой бы он ни был, чужого не возьмем, потому что это грех, стоим за нерушимость семьи, за то, чтобы у мужчины была одна жена на всю жизнь, чтобы дети воспитывались в уважении к старшим, чтобы государство было ответственно перед людьми, чтобы каждый человек мог высказать все, что он думает о властях, и чтобы власти, питающиеся нашими налогами, слушали и слышали, что им говорят люди.

Да, нас, эмигрантов, никто и нигде не ждет. Не буду говорить о Европе, но в Америке, стране созданной эмигрантами, ценность твоя в том, насколько нужен ты оказался этой стране. Насколько упорен ты в своем желании счастья. Насколько энергичен и целеустремлен к своей цели.

Президент США Джон Кеннеди сказал замечательные слова, которые нередко повторяются и в печати, и по телевидению, и везде, где заходит разговор о сути нашей жизни в Америке: «Не спрашивай, что может сделать страна для тебя, спроси, что ты можешь сделать для страны!»

Лозунговая жизнь в СССР многим из нас обрыдла еще там, и потому поначалу мы не воспринимаем этих слов во всей их американской глубине. Но прожив в Америке на сегодня дольше, чем где бы то ни было, теперь, допустим, я лично восхищаюсь прозрением Дж. Кеннеди. Эта земля – благодарна! Ты сделаешь ей на цент, она возвращает тебе долларом. Эта страна благословенна. Она возвращает тебя к Богу, и мы здесь снова становимся теми, кем Он нас создал – русскими!

И тут повторяется, что ранее происходило и с первой, и со второй волнами эмиграции. Очень скоро, неизвестно какими путями, но мы приходим к успеху – к материальному, а главное, что к духовному.

Материальный успех внешне более заметен. Это хорошая работа, приличное жалование, машина (две, три), дом, образование для детей, запасы на старость, разные вложения в ценные бумаги, пенсионные фонды, размеренный и правильный образ жизни... Помню, в середине 90-х годов, когда я только приехал в США, мои друзья-старики пригласили меня с собой в гости к одному тоже «новоприехавшему».

Сергей В. оказался невозвращенцем из загранкомандировки в Англию в 1987 году. Жену он взял из русских немок, или немецких старых русских. В 1990-ом переехали в Америку. Выучился на компьютерщика, хотя самому уже за 30. Жена, с твердым немецким акцентом по-русски (впрочем, с очень богатым русским), еще училась во время нашего визита на врача. Работала в медицинском офисе, а по вечерам ездила на лекции и занятия. Обе их девочки в элитной частной школе.

Что же мы видим: дом на два этажа, в гостиной люстра сияет, паркетный пол, зеркала в полстены, как в «Унесенных ветром». Чудесно сервированный стол. Перед тем, как взяться за ложки-вилки, все к красному углу обернулись. Молитва. Девочки тоже читают. После последнего «Аминь!», хозяин радушно приглашает отведать, что Бог послал.

Ужин удался на славу. Закуски, салаты, паштеты, основные мясные и рыбные блюда. Мужчины, конечно, отпробовали водочки. Дамы предпочли по бокалу вина. Разговорились. Стали петь: «Степь да степь кругом...», «Гори, гори, моя звезда...» На дессерт, как принято у американцев, мороженое. А потом хозяин отвел меня к своему кабинету, вынес оттуда несколько охотничьих ружей. Ну, кое-что в ружьях я понимаю. И когда у тебя в руках ружьишко стоимостью в 8-12 тысяч долларов, то ты можешь догадаться о настоящих доходах в этом доме.

-Тяжело начинали? – спросил я Сергея.

-Как все, - ответил он. – Я на двух работах и в колледже, жена – по уборкам да в сиделках, даром что немка по воспитанию. А может, благодаря этому. Она, между прочим, меня к церкви приобщила. Я ж, как все оттуда, атеистом рос. 

Потом мы не раз встречались то в Ново-Дивеево, то в Синоде на 93-й улице Манхеттена. Девочки их росли, становились невестами, их русский, поначалу не очень уверенный, с годами все улучшался. После так называемого «объединения церквей» я эту семью больше не видел. Может быть, переехали в другое место, может быть, остались с Лавром (Шкурло) и Синодом РПЦЗ МП, а у меня туда больше ходить не было никакого желания... Почему-то думается о первом.

Духовный успех – точнее, духовное прозрение и наставление на путь Христов, - происходит без особых видимых примет. Мы тут просто как бы освобождаемся от всех наростов, наплывов, болезненных опухолей советского менталитета. Мы становимся свободными, но в то же время самодисциплинированными, уважающими порядок, знающими, зачем мы пришли в этот мир, и как нам в свой час надо будет уходить.

Мы начинаем искать Бога, мы возвращаемся к Нему. Потому что вдруг понимаем, что в тот час, когда земной путь будет окончен, нам придется держать последний ответ перед Ним. Придется отвечать: а жил ли ты так, как Он заповедал? Отдавал ли ты Господу последние две лепты, как та вдова? Помогал ли ближнему своему, любил ли его, как самого себя? Не предал ли ты своего единоверца? Не смалодушничал ли перед разъяренной толпой? Не солгал ли, а если так получилось, то не упорствовал ли во лжи? Нашел ли в себе силы покаяться? Обратил ли свое лицо к Богу?

Несколько лет назад мне в руки попал уникальный документ. Русский человек, кубанский казак, сотник Черешня, рассказал о своей жизни. Всего на двух или трех машинописных страничках. Как участвовал в обеих войнах, в гражданской и второй мировой. Как перебрался после в Америку, в штат Нью-Джерси. Как трудился, горбатился на разгрузках вагонов и огромных автомобильных фургонов. Как брал две-три работы, да еще по ночам учился. Как здесь, уже в возрасте под пятьдесят, закончил свое образование и стал юристом. Американским адвокатом. Работал... по иммиграционным делам, помогая русским беженцам зацепиться, удержаться, устроиться в этой стране.

Создал семью славный казак Черешня, фамилию переделал на американский лад, стал мистером Черри, что во-первых, подходило для публичных выступлений в суде, а во-вторых, совершенно соответствовало казачье-кубанскому оригиналу. Вырастил и дал образование своим двум сыновьям. Материально и финансово так обустроился, что ежегодно отчислял бедным тысячи долларов. Участвовал во многих общественных и казачьих организациях. Был одним из крупнейших благотворителей в церкви...

Меня поразили слова старого казака, подводившего итог своей жизни: никогда, ни у кого ничего не просил, не брал, всего добивался своим трудом, сам потом отдавал, и Господь миловал!

Кто ждал участника войн, раненого и контуженного, но несогнутого казака Черешню в Америке? Никто. Сам приехал, никого особенно не спрашивал. Трудился, молился, снова трудился. Никаких пенсий или льгот не клянчил. Выучил английский, добился высшего образования, оказался востребованным и своей казачьей общиной, и всей страной. Прожил достойную и честную жизнь.

На таких примерах мы, русские в Америке, укрепляемся в своей правоте. Не землей, даже не хлебом, но духом Господним мы живем здесь, и в этом суть и смысл православного подхода к жизни.

Не очень доказательно прозвучало обращение В.Г.Черкасова-Георгиевского к двум другим оценщикам эмиграционной жизни. С первых же слов, с самого зачина было ясно, что эти несчастные – так называемые «неудачники».

Один пишет: «"Главное, что я хочу Вам написать, таково: американцы -- сволочи. Они тоже продались Путину, как и все остальные. В руководящих кругах США российский агент сидит и агентом погоняет...»

И дальше: «Достаточно сказать и то, что сейчас американцы меня преследуют по указке Кремля. Я лишился всего. У меня нет ни работы, ни дома. Живу... из милости. Мои статьи в Интернете ОДНОВРЕМЕННО начали исчезать... и с русского, и с АНГЛИЙСКОГО Интернета. Америка становится похожей на Россию».

Я понимаю, что это крик души человека. В этом крике есть некоторая доля правды. Например, что политический эстеблишмент США, озабоченный только своим собственным процветанием, может принять любую сумасбродную доктрину в отношении РФ. Например, что там установилась своеобразная, но демократия (!?!?). Или например, что политическая стабильность в РФ стоит того, чтобы не замечать, что это стабильность анти-народного, бесчеловечного режима. Потому что политически стабильная ядерная держава все-таки не такая головная боль для Вашингтона, как нестабильная ядерная держава.

При этом в прессе США постоянно циркулирует трезвое и правильное понимание: что режим в РФ преступный, воровской, высшие эшелоны власти – из офицеров ФСБ. Что экономика РФ все так же аномальная, вне рыночных законов, а потому честный бизнес с ними получается плохо. Что элементарные права человека в РФ системно нарушаются. Что нет свободы слова, печати, других СМИ. Нет свободы собраний, волеизъявления. Что инакомыслящие – в том числе инаковерующие, не верующие в человека или в идолов, а верующие в Господа! – там подвергаются репрессиям. Что выборы во власть – это фарс, к которому снова и снова прибегают для одурачивания населения РФ.

Однако утверждение, что американские власти будут преследовать политбеженца по указке Кремля – это слишком! Объясню почему мне так кажется. Прежде всего, человеку дали политубежище. А это значит, что наше могущественнное государство берет его под свою защиту. Однако человек не понял, что значит «защита». Это совсем не значит, что государство будет теперь поить и кормить его. Это значит только одно: тебя преследовали в твоей стране, но в Америке мы им тебя преследовать не позволим! На это у нас есть достаточно сил и средств.

Другое обстоятельство не прошло мимо меня. У человека нет ни работы, ни дома. Живет он «из милости». Этого я не принимаю, так как сам прошел путь от нелегала, от безработного, лишенного законного права на труд – до гражданина этой страны, если и не богатого, то достаточно обеспеченного, обычного среднего американца.

Жалоба не может быть принята, потому что даже сейчас, в период кризиса, работ в Америке много. Это не легкие виды работы, не самые выгодные. Тем не менее, скажем, если я сегодня потеряю свое место, то я знаю, что через три-четыре недели я найду другое. Пусть работу не такую денежную, пусть без ряда так называемых «бенефитов»: оплачиваемый отпуск, больничные дни, дни для личных дел, двойная оплата, если работаешь в национальный праздник. Но это будет – работа! А значит, еженедельный доход в дом. Значит, приличное жилье, спальня с кондиционером, душевая с постоянной горячей водой, кухня с газовой плитой и холодильником... Значит, машина всегда на ходу, за услуги всегда уплачено, телефон (воду, электричество) мне не отключают, должником не называют.

И уж нет никаких сомнений, что просить к себе «милости» у людей я не буду. У Бога – да! Но так уж мы созданы. Мы всегда у Него просим милости к себе, до последнего дыхания повторяя молитву: «Господи, спаси и сохрани!»

Полезный совет этому человеку дать нетрудно: найди работу. Любую! На 6-7 долларов в час, на 40-50 доларов в день. Не скули, что тебе жалко своей жизни, что ты звереешь от одной мысли, что 8 часов в сутки у тебя работа отнимет. Господь сказал не только Адаму, но всем нам: «в поте лица своего будешь есть хлеб, пока не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Бытия, 3 – 19). Как же можно идти против воли Господа?

Становится ли Америка похожей на РФ, как пишет этот человек. В каком-то смысле – да. Особенно при последнем нашем президенте, Бараке Обаме. Парень из Белого Дома говорит одно, но делает совсем другое. Совсем как партноменклатурщик эпохи недоразвитого социализма. Здравых идей он не принимает, здравомыслящих людей, например, таких, как генерал Стэнли Мак-Кристал, увольняет. Планы, чреватые социальным гниением, пытается воплотить в жизнь. Взять тот же план по реформе здравохранения. Или например, проявляет полную солидарность с гомосексуальным меньшинством, что, мол, они могут даже в законные браки вступать. А в то же время крупный частный сектор укрепляет свою корпоративную власть, зачастую в подавление гражданских прав. Банки (и банкиры, конечно) получают огромные деньги, - централизованно! - чтобы «встать с колен». И конечно, продолжают жрать на коленях, мало заботясь о реальной экономике. Это уже явная отрыжка социализма!

И все-таки процессы в этой стране иного свойства. Они динамичны, они всегда дают надежду на улучшение жизни. Вот почему мы, эмигранты 90-х, так или иначе, но в 2010-х живем гораздо лучше, чем по приезду. Во всех отношениях лучше, нередко вызывая зависть у урожденных американцев. И есливсего за 1989-1999 годы, по российским данным, из РФ в дальнее зарубежье выехало на постоянное место жительства 1046 тысяч человек, то даже при неблагоприятной иммиграционной политике в первом десятилетии 21 века нашего брата эмигранта стало еще на полтора-два миллиона больше.

Три миллиона ушли на волю! Это говорит само за себя.

Второй мой виртуальный оппонент, по-видимому хлебнувший эмиграции не с того края, пишет: «Я прошёл путь полулегального иммигранта в Канаде, приехавшего без статуса и без денег - это очень тяжёлый путь - я жил в ужасных условиях, очень тяжело (физически тяжело) работал, прошёл через массу унижений (начиная с бытовых унижений - многие англичане и американцы уверены, что если человек плохо понимает по-английски, то это форма слабоумия) - мне иной раз казалось, что я не выдерживаю и уже на грани срыва - и это при том, что когда я приехал в Канаду, мне было лишь 20 с хвостиком».

Мне трудно сказать, через какие такие особые унижения может пройти человек в этой стране. Без причины тут никто никого не унижает. Этого нет в традициях американцев. Тем более, что приехал это человек в благотворном возрасте, до тридцати. Когда язык впитывается, как вода губкой. Поэтому мы и говорим: если хочешь начать новую жизнь, то делай это как можно раньше.

Я бы Господа благодарил ежечасно, если б мне удалось вырваться из СССР в 20 с хвостиком. Потому что тогда у меня был бы запас времени, вся жизнь впереди, я бы не был отягощен ложными понятиями, дурными привычками, ненужным знанием. Но Боженька распорядился иначе: отправляйся, когда тебе почти 40!  Когда все лучшие силы из тебя высосаны режимом. Когда поздно получать новую профессию, а православный журналист, пишущий по-русски в Америке, в самом деле, имеет мало шансов. Что поделать? И страна не православная, и основной язык здесь не русский.

И все-таки... Люди переучиваются, для этого государство выделяет финансовую помощь. Так, мне довелось учиться в трех колледжах, хотя по американским меркам имею то, что здесь называется степенью «магистра». В одном из колледжей познакомился с советским евреем, Владимиром Борисовичем. Ему тогда было 56, он должен был закончить  колледж в 60. Его точка зрения была прагматична: работать я буду еще по крайней мере до 65, то есть пять лет. А может, и больше, до 70. Чтобы эти десять лет не прошли даром, чтобы обеспечить себя и жену (дети их выехали раньше и хорошо устроились), мне нужен этот диплом. И я получу его!

Его английский был ужасен. Но он без всякого стеснения вступал в разговоры, а то и диспуты с американцами. И никто, по моим наблюдениям, не принимал его за слабоумного. Напротив, если ты не знаешь английского, то в Америке тебе все карты в руки. Вся страна покрыта сетью школ для взрослых. Первая и главная дисциплина там – «английский как второй язык». Преподают квалифицированные преподаватели. В штате Нью-Йорк, например, это система учебных центров BOCES: десятки школ по всему штату. Лично посещал такую школу в 1996 году в г. Наяк. Совершенно бесплатно! Для зачисления показал свой просроченный советский паспорт, единственный документ, оставшийся от той жизни. И был зачислен, ходил по вечерам на классы, долбил слова и выражения.

Мы знаем, чтобы заговорить, нужно выучить пятьдесят фраз! И еще двести слов! Эти слова и выражения, по-моему, может зазубрить даже обезьяна. А человек, приехавший в англо-говорящую страну в возрасте едва за 20, жалуется, что его принимали за слабоумного. Бред кривого попугая!

Во всех штатах, где традиционно большое количество эмигрантов, есть подобные школы. В самом городе Нью-Йорке центров системы BOCES нет, но есть широкая сеть самых различных школ и классов – сотни их. При общинах, культурно-просветительских центрах, при церквях, приходах, публичных библиотеках... Например, очень славится курс ««английский как второй язык» при Риверсайд Черч. Курсы «английского как второго языка» есть также во всех колледжах, чаще всего за символическую плату. Так, в конце 90-х такой курс «СТАРТ» был в Кингсборо-Колледже – возле знаменитого Брайтона – за 120 долларов! Это двух-трех-дневный заработок малооплачиваемого рабочего.

То, что у советских нередко случаются срывы, известно всем. Одни начинают здесь пить, тем более что на бутылку водки заработать ничего не стоит. Другие кидаются в денежные авантюры, например, нагребают долгов на кредитные карточки. Или мошенничают. Им сколько не дашь, все мало. Или просто заболевают, когда видят, что у другого машина поновее, и не в съемной квартире он живет, а в собственном доме.

У нас, русских, срывов практически не бывает. Все, что Бог нам уготовил, принимаем с благодарностью. И нам не свойственна та форма советского слабоумия, при котором человек считает всех ему чем-то обязанными. А себя – не обязанным выучить язык страны. Или не обязанным трудиться. Или не обязанным признавать законы страны, в которую он так или иначе попал.

Вопрос: валить из режимного лагеря или нет, должен решаться, конечно, самим человеком. Но надо понимать, что новая «оттепель» 90-х уже сменилась на жестокую зиму, без перехода в лето. Возвращение красных флагов, советской риторики, усиление власти тайной полиции во всех областях жизни – все уже было, только на этот раз, похоже, будет еще хуже.

Они подготовились, они переучились, они переквалифицировались и перегруппировались. Ими все взято на вооружение. Они работают с каждым из нас. Что ты будешь делать там один, без родных, без друзей? Здесь трудно, но это – временно. И потом здесь у тебя родители, братья, сестры. С чего начинается родина? С картинки в твоем букваре... Песни о главном... Помнишь, подруга?..

Специалисты по пропаганде никогда вам не скажут, что русские в Америке – это более двухсот лет обоюдного обогащения. Что образовательная система штата Аляска начиналась с сети церковно-приходских школ – при православных церквях! Что наш Св.Патриарх Тихон (Беллавин) здесь в конце 19-го – начале 20 веков развил такую бурную работу, что не возврати его Синод назад, в Россию, возможно, была бы сейчас Америка православной. Что многие железнодорожные станции во Флориде – русской архитектуры. Потому что строились по проектам и на деньги бывшего гвардейского офицера Дементьева – Дименса. Что гений Сикорского поднял целый штат Коннектикут. И т.д., и т.д., и т.д.

Что, наконец, русские здесь, как мужчины, так и женщины, самые желанные мужья и жены. За нами попросту гоняются. У русских мужчин слава сильных, добрых, работящих, с открытой душой, и в то же время строгих защитников семьи, традиций и устоев. Женщины... ах, да сами знаете, как млеют американцы от наших русских женщин! От их неповторимых глаз, от их внутренней силы, верности, от их необъяснимой души.

Никогда кремлевские сидельцы не скажут, что эмиграция – это выход для сотен тысяч русских. Выход из тупика! Кремлевской системе это невыгодно. Ей выгодно сократить население до необходимой обслуги Трубы. Ей выгодно не русское национальное начало, а собственное безбедное существование. Своих детей они будут посылать в Оксфорд, в Гарвард, в Принстон, в Корнелль. В ваших детях они будут видеть только рабсилу. И обрекут их на то же жалкое прозябание, на медленную гибель, на духовное рабство и разложение.

Именно поэтому многие сейчас понимают: спасение и возрождение русского народа в 21-ом веке – в уходе из-под власти Кремлевской системы, в полной эмиграции, в возвращении к христианским ценностям, в приобщении к Духу.

 


 РУССКИЙ ШТЫК

Н.Смоленцев-Соболь

(Продолжение, начало в №165)

... В Харбине, на Офицерской улице, однажды подошла к нему элегантная дама:

«Георгий, это вы?»

Он сразу узнал ее. Соня Берсеньева. Да, уже три года замужем. Муж занимается торговлей. Был в армии у Колчака, потом в рати у Дитерихса. Заведовал поставками продовольствия, амуниции, обуви, топлива. В общем, всего, что можно было купить и продать. Постоянно живет в Шанхае. Но часто бывает в Харбине, Цицикаре, Мукдене, Хайларе... А она вот решила навестить золовку, сестру мужа. Они сейчас заведуют торговыми делами ее отца здесь, в Новом Городе.

Зашли в ресторан. У него оставались еще деньги после последнего рейда и лечения. Немного, но оставалось. В ресторане играл джасс-банд Покровского. «Маркизы» с мушками на щеках разносили цветы. Официант, не смотря в лицо Анисимову, открывал бутылку, приносил блюда на подносе. Они пили вино, ели жареных фазанов. На дессерт заказали кофе с мороженым и ликером.

Потом ехали на таксомоторе. Оказались в его квартире на К-ской улице. Соне хотелось посмотреть, как он живет. Уже ночью, под треск раскаленной докрасна печки, она сказала, нет - потребовала:

«Георгий, довольно войны! Давай уедем в Бразилию. Или в Австралию. Или в Америку. Все уезжают в Америку, там сколачивают огромные состояния. Ты помнишь Лялю Завадовскую? Сейчас живет в Калифорнии, у нее дом, плантация апельсинов. Поехали, а, Жорочка, прошу тебя, поехали...»

Она заплакала. Она была так прекрасна. Даже в слезах. С распущенными волосами. Умоляющая его. И он уже почти согласился. Да, война проиграна. Восстания в Сибири подавляются до того, как они, Белые, что-то узнают о них. И можно снова и снова ходить на ту территорию, устраивать засады на патрули, срывать красные флаги и сжигать сельсоветы. Но что же потом?

Приезжали советские «кавежедеки» оттуда. Привозили письма. Одно было и для него. Сестра Маша писала, что кое-как устроились с житьем-бытьем. Мама, правда, не может найти никакой работы. А ей, Маше, удалось закончить бухгалтерские курсы. Работает теперь в кооперативе. Живут обе в общежитии - это такой барак наподобие рабочей казармы, с общей кухней, там на кухне есть два примуса. Мама научилась управляться с примусами. В письмо были также вложены мамины серебряные сережки. Они были ей не нужны. Какая-то соседка по кухне даже ругала ее за эти сережки.

Он с тем же человеком переслал назад деньги. Все, что имел.

«Я подумаю, Соня. Дай мне подумать. Все так неожиданно... - ответил он. - Ты такая прекрасная, такая...»

Но начался конфликт на КВЖД. Полковник фон Вах прислал к нему человека: «Господин штабс-капитан, мы можем встретиться для обсуждения известного вам проэкта...»

Можем? Зазвенела каждая жилочка в руках и ногах. Не можем – должны встретиться, господин полковник!

Он возглавляет группу разведчиков. Со всей Манчжурии набрал лучших, верных, стойких. Его имя известно. К нему тянутся такие же, как он, непримиримые, упрямые, зрелые в мыслях и чувствах. Из них сколачивает он дисциплинированный, мобильный, дерзкий отряд. Переходят границу у Гродеково, уходят вглубь советской территории.

Здесь японцы сцепились с советскими. Они снова поражают его своей стойкостью в боях. Эти маленькие желтолицые солдаты и офицеры, кажется, не знают страха. Воюют, как машины. Правда, ему нечему учиться у них. Японцы тоже не скрывают своего восхищения от боевой удали Русского отряда. Анисимов умело маневрирует, используя знание местности. Умело расставляет людей и огневое прикрытие. Умело наступает и так же умело отходит. Потери в его отряде минимальные. Потери у советских войск – все японские газеты трубят о них.

О Соне Блиновой – такова  ее фамилия в замужестве – он словно бы забывает. Нет больше ни любви, ни нежности, ни полных зовущих губ. Есть радость парящая, ни с чем не сравнимое чувство: он снова дерется с красными! Отец, я обещал тебе. Отец, прости меня, что не смог тебя защитить. Но этой сволочи не жить спокойно.

Неправда, что только любовью душа воскриляется. Бывает ненависть к врагам рода человеческого выше любви.

На мулах, вооруженный легкими пулеметами, штабс-капитан Анисимов совершает рейд по тылам противника. Громит роту красной пехоты, потом вторую, потом склад боеприпасов. Подбивает и сжигает две советские танкетки, надежду советского командования. Взрывает железнодорожный мост и в нескольких местах перерезает телеграфные столбы. Я вам потрещу, я вам попередаю «бандиты напали на заставу...» Высланный патруль со связистами попадает в его засаду. Все перебиты.

Советские авионы обнаруживают его диверсионно-разведывательный отряд. На уничтожение его брошены большие силы. Интуиция подсказывает решение: ночью - 60-верстный переход. Почти бегом, не останавливаясь ни на минуту. По сопкам, через реки, вокруг советских застав и дислокаций крупных частей.

Выкусили?

Обождите, еще подкинем.

Японское командование награждает его орденом Золотого Солнца. Его имя на устах каждого в Харбине, в Гирине, в торговом Шанхае. Его зовут на званые обеды. С ним спешат знакомиться. Атаман Семенов высылает за ним свой автомобиль. Встречает ласково. Вы, Георгий, говорит, надежда этого островка России, затерянного в желтолицем, косоглазом море. 

Но однажды вернувшись домой, Георгий Анисимов замечает, что дверь его квартиры словно бы кто-то открывал. Открыл и закрыл снова. Заметил он это по крохотной бумажке, которую иной раз бросал на порог. Бумажку могла смести хозяйка. Могло отнести сквозняком. Но хозяйка никогда на его половину не ходила. А сквозняк с черного хода никогда не замечался. Напротив, здесь всегда было затхло и темно.

Он поскреб ключом в замочной скважине.

Раздались выстрелы. Пули пропороли фанерное покрытие двери.

Георгий Анисимов выхватил свой наган и ответил точно так же через дверь. Кто-то там упал. Потом побежал. Потом раздался звон стекла. Нападавший не ожидал, что окно в комнате Анисимова будет заколочено намертво. Разбил его.

Георгий выскочил на двор, обежал дом. Увидел, как темная фигура мечется по саду. Прицелился - выстрелил. Фигура исчезла в дальних кустах, там был лаз на улицу.

Они сидели с полковником фон Вахом в отдельном номере ресторана «Маджестик».

«Вся советская резидентура в Манчжурии теперь работает на одну задачу: ликвидировать вас, - говорит полковник. - Японские друзья сообщают, что с заданием в Харбин, Шанхай, Гирин, Мукден и несколько других городов засланы особые группы советских агентов, китайские власти им потакают».

«Китайцы - ладно, продажные душонки. За десяток шанхайских долларов родной матери голову отрежет. Однако японцы-то что? Не знают, что с ними делать, с этими советчиками?»

«Токио диктует военным, что делать. А в Токио считают, что нас, Русских, можно использовать, но когда мы становимся ненужны, нас можно убирать. В том числе и при помощи советских агентов».

«Кто же это меня подстерегал?»

«Наши источники указывают, что скорее всего, это был некий Дорошин. Вчера утром он был госпитализирован с пулевым ранением... Потом на консульском моторе отвезен на вокзал и отправлен в Союз. Но вы же понимаете, что «охота» только началась. Не этот, так следующий...»

«Понимаю. Что же вы предлагаете, господин полковник?»

«На данный момент было бы разумнее уехать вообще отсюда».

«В Шанхай?»

«Дальше. В Европу, например».

«У меня средств нет...»

«Организация поможет. И для вас не секрет, что это японские средства - пусть раскошеливаются, раз наших же подставляют».

Он плыл на французском пароходе через Сингапур на Цейлон и оттуда в Красное море. Было обидно. Он мог бы угробить еще одного-двух красных или агентов ГПУ. Война кончена для генералов. Война не кончена для него, Георгия Анисимова.

Индусы на нижней палубе спали вповалку. От них пахло потом, мочой и ароматическими умащениями. Англичане и французы наверху курили сигары, пили лимонад со льдом, рассказывали друг другу что-то увлекательное. Их женщины прогуливались под зонтиком. Они опасались, как бы экваториальное солнце не облущило их аккуратные носики.

Георгий Анисимов отворачивался от их взглядов. Хорошо, пусть будет Европа!..

* * *

Работы у Чака становилось все меньше. Отчего, не знаю. Он упирался, добывал все новые заказы. Но то один заказчик вдруг отбой дает, то другой – отсрочку. Я все чаще подметал просторную мастерскую, перетаскивал фанерные листы с места на место, мог подольше посидеть на солнышке, послушать пичугу в кроне платана.

Мы делали богатую кухню с «островом» посреди. Эти «острова» входили в большую моду. Тот, что я полирую, из зеленого мрамора. Я вожу да вожу по его поверхности электрическим сендером, доводя ту поверхность до глянца полковничьих сапог. Однако чувствую, что Чак в большом пролете. После кухни ему делать и вовсе нечего. Что ж, капитализм как он есть. Сегодня ты заказываешь пулярку в ромовом соусе, завтра вдруг вспоминаешь: мать отрезала кусок хлеба, покрывала его тонким ломтиком ветчины, наливала в чашку жидкого кофе. Беги, сынок, постигай науки... Видать, не все они, науки, тебе дались, раз снова на ланч у тебя простенький бутербродик с ветчиной и кофе из термоса.

Морин нервничала. Двадцать восемь лет молодухе, а вкалывает за мужика. Благоверный ее тоже чем-то пробавляется. За новенький джип «Вранглер» платить надо. За дом выплаты каждый месяц. Мебель еще с дуру ума прикупили. Это ж надо докумекать до такого, сама в мебельном бизнесе, а для себя – покупает в магазине. Правда, там кожа и особый какой-то набив. Но кто ж тебе, дуреха, сообщил такую новость, что ты - богачка? Десятка в час, восемьдесят в день – это не миллионы на блюдечке с золотой каемочкой. Начался запор у Чака – у тебя затравленность в глазах.

Все же надо отдать им должное. Сказано: два месяца работа будет – Чак в шитую нитку тянется, а работу добывает. Пообещалась Морин забрасывать меня после работы на Толстовскую Ферму – каждый вечер делает крюк, ничем не выдавая своих чувств. Подвезет, помашет рукой, потом по своим делам. Может, спешит еще где-то подработать. Хоть той же официанткой в местном ресторанчике. Четыре часа – еще 30-40 долларов от хозяина. Да чаевых подкинут, бывает, без жалости...

Вот и в этот теплый, совсем летний вечерок Морин ссаживает меня у Фермы, разворачивает свой джип посреди дороги, нарушая все правила, и уносится прочь.

Я иду к старику. Он уже ждет меня. Вижу, одиноко ему.

«Эти, из молодых, которым сейчас по шестьдесят-семьдесят... таки оглоеды, быват, оказываются!»

Мы говорим об одном, о другом, о третьем. Старику нечего страшиться. Чего навидался – на четыре жизни хватит. Людей будто насквозь видит.

-И меня видите, Георгий Васильевич?

-И тебя, Николай. Хоть и с той стороны ты, но наш. Как так получилось, я потом разберусь, если больно охота станет.

Мы пьем чай. Я вынимаю из холщового мешка с надписью Nyack Hospital вафельный тортик. Этот тортик, по моему большому заказу, привез мне из Нью-Йорка тот самый бронзовый Мишка. Там, в Нью-Йорке, по его рассказам, тортики прямо из Москвы везут. Это советские евреи, страдальцы за свою веру иудейскую, разворачиваются на Американской земле: импорт-экспорт, консультации по разным вопросам, тортики, сало, пиво «Балтика» оттуда, денежки сюда.

Не знаю. Мне с Москвой не торговать, и туда не ездить, вероятно, еще лет сто. А тортик... Почему же не купить да не угостить? Старик благодарно принимает. Просит меня порезать на дольки. В глазах его теплота. Давно, видать, ему никто никаких сладостей не приносил.

А только с попом Ново-Дивеевским ты поосторожней, советует он. Красненький Сашка-то. Подлость одна, а не попик!

Мы снова беседуем. Неспешно.

Сначала он попал в Сербию. Монархические посиделки по домам. Дым папирос. Бутылка водки на шестерых. Грубые сильные голоса: «Поход, господа! Поход, и немедленно!»

С сербами по-разному. Офицеры, чиновники, полицейские – с уважением. Им такой приказ сверху, от самого краля Александра. Тот самый король образование в Петербурге получал. О том, что русские защитили его маленькую Сербию, тоже не забывал. Другое дело с народом пониже, попроще и покукожистей. У них сентиментов не наблюдалось. Торгаши, работодатели, квартирохозяева жмут деньги на всю железку, рвут как могут.

«Поход, господа! Поход, и немедленно! Правильно сербы спрашивают: за что от Русия дойде? Что мы тут потеряли?»

«Да поймите, поручик. Нет у нас сейчас сил. Надо, чтоб новое поколение подросло. Вот тогда...»

Он нашел работу в железно-дорожном депо. Сумел устроиться инженером-технологом. С металлом всегда был на «ты». Да свои же, русские, подмогли. Пошел на инженерные подготовительные курсы. Здесь все учились. Учили сербский, немецкий, французский. Постигали математику, юриспруденцию, химию. В полные двадцать пять, а некоторые и в тридцать заканчивали гимназические курсы. И снова учились. Днем на студенческих скамьях, по ночам - погрузки-разгрузки вагонов, работы на мукомольном заводе, на ткацкой фабричонке, в гаражах, в ремонтных мастерских.

Любовь Макаровна была молодая казачка с Дона. Ушла со своим израненным мужем. В лагере Чатарджи муж ее скончался. Оставил ей дочку.

Георгий приходил в ее дом недалеко от Ташмайдана раз-два в неделю. Приносил лакомство для Оленьки: хлеб, намазанный «маслом» из земляных орехов и политый медом. Этот десерт им выдавали в столовой при депо. Девочка смотрела своими большими карими глазами. Брала хлеб. Тут же говорила: «Мама, тебе половинку и мне половинку...»

В 1930-ом году они поженились. Сыграли скромную свадьбу с домашним вином, самогонкой из слив, кукурузным хлебом, помидорами с огорода и овечьим сыром. Был на их свадьбе полковник Тилле. Позже помогал Жоре Анисимову выправить нужные документы для переезда в Берлин.

Получался герр Анисимов почти чистокровным немцем с Поволжья, бабушка со стороны отца, с девичьей фамилией Кнехт, происходила от немецких колонистов из Саксонии.

«Вчера был с визитом в кадетском корпусе. Мальчонки - цвет Русский! - восторженно делился он. - Через пять-шесть лет и впрямь можно будет свежими силами навалиться на советчину!»

«Ах, Георгий, не вы первый, не вы последний, - потирал пальцами седые виски полковник. - Вот оженились, теперь осядете где-нибудь в тихом городке, станете примерным семьянином и настоящим немцем: шнапс, сосиски, гусь на Рождество!»

«Извините! - повышал голос Анисимов. - Не я первый, господин полковник, не мне и последним быть! Какие сосиски? Какой шнапс? У меня еще три пачки патронов к моему нагану не расстреляны!»

* * *

Полный одышливый старик бродит по аллейкам. По неприкаянности, по расслабленности я вижу, что он нездешний, не американский. Здесь даже старички шустрые, целеустремленные. Тот в клуб на встречу с друзьями, этот - по четвергам играет в карты, наши русские, уже обамериканенные, то в гости, то посиделки, то просто в семейном кругу, внучат гоняют: «Сашка, опять по-русски забыл? Какой такой «кар»? «Кар» - так ворона каркает. А по-русски это - автомобиль!..»

Этот же бродит вокруг. Живот дряблый, волос не стрижен, борода вихляется.

«Вы откуда?»

«С Белграда».

«Вот как? Разве наши не уехали оттуда еще в 50-х?»

«В петидесети я бил младый. В университет учился. За что ехать далече? Отец сказал: будет и здесь жизнь...»

«А сюда как же?»

«Так война стала. Ми в Загреб жили. Там сейчас другая власть... А вы - из Русия?»

Киваю. Никак не могу заставить себя назвать ту страну Россией. Еще «СССР» - куда ни шло. Официально так большевицкая империя и называлась. Но - Россия...

«Если б там пенсию дали, ми би поехали на Русия. Но в консулате сказали: нет пенсии, ви чужденци за Русия. Я-то - русский, но жена моя - хорватка...»

Из длинного, барачного типа здания выходит, словно на воровство, маленькая темная женщина, юрк-юрк, по сторонам зыркнула, моему новому знакомцу махнула, что-то вроде бы даже сказала. Он обреченно махнул рукой. Пошел за ней.

Там своя история. Все пытаются приспособиться. Что под Тито, что под еще кого-то. Не осуждаю. Сам вон подхватил руки в ноги и - за кордон, кто знает, не в последний ли вагон вскочил? Зато старый белогвардеец восхищает меня, как никто на свете. Не сдался тогда Георгий Анисимов, не сдается и посейчас. Никакой пенсии ему «от Русия» не нужно. Несгибаемый дед!

Германия начала 30-х. Последние всхлипы Веймарской республики. Кокаинисты с кошачьими глазами. Пиво в высоких бокалах подается толстомясыми кельнершами, юбочки в оборку, груди в бокалы сваливаются. Сифилитичные трансвеститы в открытых дамских платьях. У них сутулые спины и язвы по коже. Джас-банды с Ямайки дуют в тромбоны, трубы и саксофоны. Губастые негры в соломенных канотье и белых туфлях верещат что-то свое.

Военные инвалиды, отворачиваясь и пряча колючие взгляды, стынут в очередях за кружкой кофе и миской горохового супа. У одних нет ног, у других нет рук, третьи без глаз, с оторванными челюстями, с обрубками вместо конечностей.

Женщины курят табак и опиум, торгуют собой втридешева. Двести тысяч проституток в одном только Берлине. Девочки начинают торговать собой с 11 лет. Бабушки пасутся на углах под красными фонарями. Им бы чулки вязать да в кирхе Богу молиться, а они воскресные дни проводят на панели.

Газеты упиваются светской пошлостью. Спекулянты скупают дома, земли, заводы, фабрики. Многие пытаются продать душу, если больше совсем нечего. Когда это не удается, стальной боек бьет по медному капсюлю. Лужица крови, потухший взгляд в никуда.

Георгий Анисимов находит работу в механических мастерских. Немецкий его - с неистребимым русским акцентом. В обыденной жизни он техник-механик, знаток механизмов и дизельных двигателей. Его ставят бригадиром ремонтников. У него приличное жалование. По субботам он идет в пивную, пропускает бокал-другой. По воскресеньям - в православную церковь. У них с Любочкой рождается ребенок, сын. Молодая счастливая семья. Оба при деле, любят друг друга, в детях души не чают.

Но после церкви собираются в его меблированной квартире мужчины с посеребренными висками. Любочка накрывает на стол: наваристый борщ, водка в запотевшем графинчике, копченое сало, салаты... От сытости распущены галстуки. Дым папирос. Вспоминания о боях и походах. «А помните того краскома на Маныче, господин полковник?», «Мой кавалерийский эскадрон смел их матросские цепи в десять минут...», «Да если б ваши казаки, господин полковник, продержались хоть два дня...» - «Два дня, говорите вы, шашками против бронепоездов, ротмистр? Два дня... Скажут же...»

И уже разомлев от еды и выпивки, устав от воспоминаний, затягивали любимую песню хозяина:

                                    «И покрылся берег,

  И покрылся ерик

 

 Трупами да трупами

 

 Порубленных людей.

Случались, конечно, и странные зигзаги в их бытии. Так, однажды артиллерийский капитан Шерстнев  вдруг заговорил, что солдатчину надо бросать, лучше присмотреться, как делается большая политика, и напрасно, наверное, генерал Кутепов отвергал самое безобидное предложение о сотрудничестве с большевиками. Того же Буденного можно было бы подкупить званием генерала, выделить ему потом генерал-губернаторство, да хоть  в каком-нибудь Ташкенте. Тухачевский, тот и вообще из наших, из дворян, мог бы поднять красные войска против Кремля. Даже если на время передать ему полномочия военного диктатора, так, может, лучше было бы...

Совершенно побелев, с нечеловеческим выражением зла и боли на лице, Георгий перебил его:

«Господин капитан, я надеюсь, что это у вас временное умопомешательство. Иначе я вызвал бы вас на дуэль и застрелил бы, как бешеную собаку!»

Капитан Шерстнев больше не посещал воскресные обеды и чаепития с задушевными песнями на улице Кайницер-штрассе в трудовом мозолистом Неукёлне. Говорили, что покинул Берлин, отправился в Прагу. Так часто случалось. Значит, были у капитана деньги, чтобы переезжать из страны в страну.

«Не сожалеете, что потеряли друга?»

«Друга? - старик пожал плечами. - Честь выше дружбы, Николай!»

Они встретились с полковником Тилле в Лионе. Предварительно списались не через почту, а личным порядком. Он приехал через Женеву из Берлина, Тилле - из Парижа.

Весна 1937 года. Цветут каштаны на набережных, женщины показывают ножки в ажурных чулках, блестят лаком «Рено», «Форды» и «Доджи», в ресторанах, кафе и бистро заливаются аккордеоны. Они сидят на террасе кафе «У Жака» в старом квартале.  Георгий Анисимов почти не изменился, разве что появилась серебряная нить, сам стал несколько крепче, уверенней, подобранней.

«Лучшие годы моей жизни, Михаил Федорович, растрачены впустую, - сухо констатирует он. - Почти семь лучших лет - и ни одного краснюка не подстрелил. Нет, это непорядок. Так не годится. Это надо поправить...»

Его жесткие «штабс-капитанские» усы воинственно топорщатся. Они сразу перешли на дружеский доверительный тон, вот что значит старый военный кадр.

С полковником Тилле в Лион приезжают еще шесть человек, четверо старых и опытных бойцов, прошедших через горячие схватки на Кавказе, в Донбассе и Крыму, и двое молодых русских парней, дети белогвардейцев, выпускники кадетских корпусов, те самые, которыми тогда восхищался Георгий Анисимов. У всех одна цель - в Испанию. Там генерал Франко формирует русские части.

«Чтобы я, да упустил такую возможность? Михаил Федорович, ты мне покажи, где красная сволочь схоронилась, я туда через любые Альпы и Пиренеи доберусь...»

Они пьют вкусное красное вино, заедают нежным сыром, слушают певичку. Георгий словно не ощущает ни вкуса вина и сыра, ни красоты набережной Роны, ни взглядов женщин от соседнего столика - он в хорошем немецком костюме, иностранец, скорее всего немец или швейцарец, а француженки так падки на респектабельность.

Он предупреждает Тилле, что засела в наших комитетах и союзах какая-то гадина. По его данным, французская полиция и военные получают сведения о каждой группе, направляющейся в Испанию. Поэтому и провалы.

«О нашей группе знают очень немногие, - наивно говорит Тилле. - Должны успешно перейти границу».

«Дай вам Бог, Михаил Федорович. Не обессудь, я пойду за кордон по своей тропе. Это у меня еще с партизанства на Амуре...»

Думали, что расстаются на несколько дней, возможно, на несколько недель. Но оказалось, что на добрых четыре года.

В Тулузе всю группу Тилле, всех семерых, арестовала жандармерия. Полгода держали в тюрьме, средневековом замке с круглями башнями. Эти башни помнили вопли катаров, которых пытали клещами и огнем. Шершавые стены слышали любовные куплеты трубадуров и боевые трубы самых невообразимых войск: сарацинов и папских рыцарей, испанских грандов, французских мушкетеров и немецких наемников. Теперь в этих стенах сидели русские воины. И ждали, как обернется все для них. Бросали монетку: орел или решка? Ругали конвоиров по-матушке.

Потом их перевели в лагерь для интернированных. Туда помещали всех захваченных при попытке перехода границы. Унылые бараки. Багровоносый капрал, которого они учили играть в «железку». Три десятка солдат и сержантов. Желчный майор, мечтающий уехать из этой дыры в Париж.

Спустя еще пять месяцев их отпустили, предупредив, что при повторной попытке они получат по десять лет заключения. Двух старых воинов, ротмистра Игревского и капитана Пунина, выслали из страны. На этом их служба генералу Франко закончилась.

Анисимову же удалось перейти границу без помех. Вскоре он добрался до войск Франко в провинции Арагон.

Участвовал в обороне Сарагоссы летом и осенью 1937-го. В качестве командира роты танковых истребителей бил по республиканским танкам, которые как две капли воды походили на советские Т-26.

«Это - “сталинские черепашки”, - объяснял со своим неподражаемым юмором Георгий. - Они только кажутся непробиваемыми».

И горели “черепашки” с советскими инструкторами и командирами весело, рвался внутри боезапас, застывали потом они на полях ненужным железным хламом, из которого местные крестьяне выковыривали все, что могло им пригодиться в хозяйстве.

Бойцы капитана Хорхе Алманзара быстро привыкли к его рубленным фразам, к его военной жесткости, к его ругательствам на немецком. А привыкнув и увидев, как он воюет, полюбили. Муштра и требования не казались так тяжелы. Быстро меняли они позиции, то подбираясь скрытно к скоплениям республиканских войск, то цепляя пушки к грузовикам и ловко маневрируя между полей сахарного тростника и подсолнечника. И неожиданно били по танковым колоннам и боевым порядкам противника.

Залегали и отползали интернационалисты 15-ой бригады. Небось шептали их губы: спаси, матушка родная, испанская земля... Бога-то им вроде как не полагалось поминать. Но не давал майор Алманзар никакой возможности ни укрыться, ни убежать от убийственного огня. Его противотанковые орудия беспрестанно лупили по железным «черепашкам». Его пулеметы и винтовки, из прикрытий, взбивали красноватую пыль. Свинцовая пуля находила свою поживу.

А тут и национальные гвардейцы переходили в контр-атаку. Выдавливали остатки анархистов из кварталов и пригородов, выкуривали из кирпично-черепичного заводика, гнали назад, очухаться не давали.

Битва за Сарагоссу анархо-коммунистами была проиграна. На тех полях, пересеченных оросительными каналами, среди белых домиков крестьян, среди виноградников и огородов, они потеряли десятки танков, тысячи человек живой силы, пулеметы, минометы, орудия. А главное, они потеряли нахальную уверенность, что советская мощь разобьет национальных гвардейцев.

Каудильо Франко лично прикрепляет к его груди «Военный Крест», обнимает его перед вспышками фотокамер и возводит в ранг майора.

«Мне передали, что вы отказались от денежного жалования, майор», - удивленно говорит он Георгию Анисимову.

«Деньги вашего превосходительства могут быть нужнее для испанских детей, потерявших отцов, - отвечает майор Алманзар. - Для меня высшая награда – это сделать свой вклад в защиту христианской нации от анархических и коммунистических варваров!»

Он произносит это на ломанном испанском, со своим неистребимым русским акцентом.

У каудильо на глазах слезы. Эти русские! Они – тайна для Европы. Никому не разгадать этих людей. Их несколько сот в его отрядах, частях и подразделениях. Некоторые  пришли с ним из Марокко. Другие всеми правдами и неправдами добираются из Франции, Бельгии, Германии, Югославии, из Польши, Египта и Турции. Они дерутся так, что ему, кадровому офицеру, мечталось только в его детских грезах. Они бьют испанских коммунистов, бьют интернационалистов из СССР и Америки, французских лефтистов и британских фантазеров без разбора.

У них особая манера воевать. Не красуясь, без внешних эффектов, к каким привыкли испанцы еще со времен Филиппа Пятого и кабальеро в плащах и шляпах с плюмажами. Для русских главное – уничтожить как можно больше живой силы противника. Любыми способами.

«Испания гордится тем, что в тяжелый момент с нею такие люди, как вы, капитан!», - торжественно произносит генерал Франко.

«Я горжусь, что в эту минуту я оказался нужен вашей блистательной нации, каудильо», - отвечает Георгий Анисимов.

Под именем майора Алманзара он участвует в Терруэльской битве в декабре 37-го и январе 38-го. Унтер-офицер Гаррет Зуккар и шестнадцать бойцов несколько часов держат оборону против двадцати танков и бронемашин. Испанский язык унтер-офицера Зуккара гораздо лучше, чем испанский майора Алманзара. На счету его служба в Аргентине, Уругвае и еще где-то. Только сам Георгий Анисимов знает, что никакой Гаррет Зуккар не аргентинский гаучо, а жадный до боев Игорь Сахаров, сын белого генерала. И сам генерал Сахаров обратился, по старой памяти, к Георгию Анисимову, чтобы присмотрел за его мальчиком. Майор Алманзар обещал – у него тоже сын Игорь, тоже болтает по-немецки, всего седьмой год, а тоже хочет воевать.

Его батальон противотанковых орудий перебрасывают к югу от Сарагоссы. Это уже овеянные славой побед бойцы и командиры. Их имена стали легендами. На счету Пабло Мартинеса четыре подбитых танка. Хорхе Гарсия сжег шесть танков. Лейтенант Алфонсо де ла Вега с его взводом уничтожил девять танков, взял в плен четырех советских «интернационалистов». Рассказывают, что истребители Алманзара так наловчились бить «сталинских черепашек», что выходят на них всего лишь с дубинками.

Немецкие инструкторы, прибывшие с партией противотанкового оружия, находят во главе батальона русского майора, который ругается по-немецки и по-испански, педантично ставит все на свои места, не спускает ни одной оплошности. Его адъютант Гаррет Зуккар ими ошибочно принимается за чистокровного берлинца.

Немцы угощают их домашним шнапсом. Русские выставляет в ответ чудесный французский коньяк. Иоганн Эрлих поет песни про светлый тихий Рейн. Четыре года назад он побывал в СССР. Им показывали маневры и новую боевую технику. Русские умеют воевать...

-Оставьте, Эрлих! Давайте будем точнее в определениях. Вы говорите о советских. Русские – здесь, в Испании. Там – советские. Сталинский интернационал!.. Воевать они умеют  только... мясом. Солдатскими трупами. Мы – другое дело, у нас другие учителя.

-Слушайте нашего майора, Иоганн, - смеется Гаррет Зуккар. – Он вам все расставит по местам.

Под Теруэлем они останавливают, захватывают и сжигают десятки “сталинских черепашек”. Это было зрелищно и страшно: броневые ряды, скрежеща гусеницами, ползли по холмам. На каждой машине – десятки бойцов. Вцепились в железные панцири. И вдруг там и сям вспышки, дымки. Потом трели пулеметов. И горят железные чудовища. Снаряды и бронебойные патроны пробивают их бока. Глубоко эшелонированы оказались позиции истребителей танков. Падают и разбегаются кто куда республиканцы. Их добивают из пулеметов.

Национальные гвардейцы опять контр-атакуют. Республиканцы и анархисты бегут. Их грузовик, пытающийся вырулить среди воронок колдобин и валунов, подбит метким выстрелом из 30-милиметровой немецкой пушки. Кто-то тут же отвоевался, упав на красную землю. Кто-то пытается бежать, но стрелки майора Алманзара обрывают их бег. Двое, по виду меньше всего напоминающие испанцев, сидят в воронке от мины. Один пускает себе пулю в висок, другой захвачен в плен.

Это высокомерный начальник, примерно одних лет с Георгием. У него густые черные брови, властный и презрительный изгиб губ. Он заявляет, чтобы гвардейцы отвели его к высшему командованию. С капитанами и майорами он разговаривать не станет.

«Я – польский гражданин и требую встречи с консулом Польши!»

«Я – майор Алманзар, и сначала вы побеседуете со мной, - сказал ему Георгий по-испански и добавил по-русски: - Вы мой трофей, Соломон Михайлович, и со мной ваш цирк не пройдет, товарищ комиссар второго ранга».

Соломон Михайлович Цицерман, один из главных политических советников, сразу сник. Враз обвалилась его сказочка, сочиненная и подкрепленная в Москве, уточненная его дальним родственником Натаном Эйтингоном в Мадриде.

Сейчас можно найти кое-что о когда-то ловком, неуловимом и опасном советском шпионе-диверсанте Натане Эйтингоне, он же Наум Исаакович, он же  Леонид Александрович, он же Грозовский, Леонов, Наумов, товарищ Пабло, а также очень опасный и жуткий Л.А. Котов, которого боялся даже Илья Эренбург. Котов был заместителем того самого А. Орлова, который позже бежал и 15 лет скрывался в Америке.

Это он Наум-Леонид Эйтингон в 1940 году будет контролировать убийство внука Троцкого и самого Лео Троцкого в Мексике. О, история Наума Эйтингона-Котова еще не написана. А он, между прочим, был «куратором» самой Плевицкой. Той самой, что выступала перед Государем Николаем Александровичем, что завораживала своим голосом тысячи русских, что разнесла своего «Соловья» по миру, а позже со своим мужем белым генералом Скоблиным помогла выкрасть генерала Кутепова.

Генерал Судоплатов, разработчик и участник многих убийств, сообщает, что был начальником над Наумом Эйтингоном, который оказался одним и самых верных ему лично соратников по террору и убийствам.

Его брат - Владимир Эйтингон. А двоюродный брат Михаил Эйтингон.

Однажды прогуливаясь по залам Метрополитэн Музея в Нью-Йорке, я увидел коллекцию великолепных карманных часов. Золотые, с филигранной работы миниатюрами русских Государей: Николая I, Александра II. Подарены каким-то Владимиром Эйтингоном в память о свох родителях Михаиле и Бетти Эйтингонах.

Кто такой этот Владимир Эйтингон, в руках которого оказались царские золотые часы? Я поискал немножко и обнаружил автора из Воронежского университета, который с 70-х годов публиковал и публиковал свои бессмертные шедевры: «Теория управления социалистическим производством», «Автоматизация управления производством», «Модернизация предприятий: факторы, стратегия, направления»...

Все о том, как бы заставить людей работать больше, лучше, продуктивнее. В конце концов, всякая политика упирается в очень простой вопрос: ты мне поесть принес?

Еще поискал немножко. Год рождения - 1924. И там, где у других стоит, кем числится, у Владимира Наумовича написано: профессор - генофонд.

Очень трогательно, что Владимир Эйтингон, вспоминая о своих родителях, увековечил свои чувства в этих подарках Метрополитэн Музею. Теперь все, приходя в этот музей мирового значения, могут увидеть, как сильна и тепла была память некоего Владимира Эйтингона о своем папе Михаиле Эйтингоне, который вполне возможно был кузеном Науму Эйтингону, которого так любил и ценил генерал-шпион-убийца Судоплатов и чей, возможно, сын сейчас тоже является «профессором - генофондом»...

Известие о победе войск генерала Франко майор Алманзар получил в госпитале. Зацепил все-таки его республиканский стрелок. Пробила пуля колено, раздробила коленную чашечку. Врачи, конечно, сделали все, что было возможно. Но нога больше сгибаться не будет. Отмаршировался майор.

Франко не забыл об отважном русском. Прислал своего генерала с двумя адъютантами. У генерала было длиннющее аристократическое имя: Хуан Бенедикт Антонио Балтазар де ла Сантос.

Он привез для Анисимова еще один крест – «За боевые заслуги», а также объявил волю каудильо: не майор, а полковник Алманзар удостоен чести получить испанское подданство, ему дается офицерское денежное пособие за целый год, на эти деньги он может приобрести регистровую землю, если на земле той будет чей-то дом или хозяйство, военное ведомство берется уладить этот вопрос. Одним словом, выбирай Георгий Анисимов кусок Испании. Ты пролил за эту страну кровь, ты теперь наш, испанец, настоящий кабальеро...

На столике в госпитальной палате генерал заметил стопку газет. Почти все на немецком, одна или две на испанском, еще на русском. Похудевший, с непримиримо твердыми светлыми, совершенно не испанскими глазами, полковник Алманзар, он же Георгий Анисимов, отклонил предложение генерала Франко.

«Передайте, генерал, мою искреннюю благодарность каудильо, которого я прежде всего ценю за решительность, ум и отвагу в сохранении замечательной испанской цивилизации, - сказал он. - Однако похоже, что скоро мне потребуется снова браться за оружие».

Генерал переглянулся с сопровождающими его офицерами. Какое оружие? Каудильо победил. Над всей Испанией безоблачное небо. Что там в других странах – кого это интересует? Досужих газетчиков? Политиков, которые часто и сами не знают, чего они хотят? Промышленников, которым надо продавать свои продукты, захватывать рынки?

«Также надеюсь, что наш справедливый каудильо по заслугам оценит боевое участие других белых русских, - продолжал Георгий Анисимов. - Знаю, что многие так и живут с нансеновскими паспортами, без прав, в мирные дни ожидая каждый час увольнения с работы, даже если они лучше работают, чем местные...»

«Несомненно, полковник, но вам лично...»

«Лично мне, генерал, ничего не нужно. Зато многим моим соратникам Испания стала второй родиной!»

«Восхищен вами, полковник. Ваш ответ будет передан каудильо. Желаю вам скорейшего выздоровления».

Генерал с длинным именем Хуан Бенедикт Антонио Балтазар де ла Сантос пожал руку Георгию Анисимову и отдал честь.

Первого сентября 1939 года германские войска вторглись в пределы Польши. Гонористые полячишки могли только головами крутить, следя, как мчатся мимо один за другим танкетки, броневики, грузовики, полные веселых солдат. Тех, кто кричал «Ешче Полска не сгинела!» и оказывал сопротивление, немцы брали в стальные клещи. Рычали моторы, грохотали пушки, трещали пулеметы. Германская военная машина не знала сбоя. Через две недели советские танки взломали восточную границу и стали добивать Польшу, истекающую кровью. Так началась Вторая Мировая.

Сам Господь хранил Георгия и держал его все это время в Испании. Коленная чашечка срасталась трудно. Только через три месяца он стал ходить. Заглядывал с любимую таверну к Хорхе Лопесу. Таверна была под красной черепичной крышей. Черепицу, как и стены, выкладывали еще, поди, когда Сервантес писал своего «рыцаря Печального образа». Там всегда вкусно пахло мясом, жареным луком и немного табаком.

Его там хорошо знали. Встречали радостными возгласами: полковник Алманзар! Стаканчик доброго вина? Он присаживался, выставляя негнущуюся ногу.

Он не был свидетелем подъема нацизма и неожиданной дружбы Хитлера со Сталиным, а Молотова с Риббентропом. Иначе, он решил бы, что пора отстреливать членов НСДАП, которые теперь стали братьями членов ВКП(б). Он не раз повторял: ему все равно кто против большевиков, будь это сам черт, он бы пошел с ним бить краснопузую сволочь.

Завсегдатаи таверны эмоционально кричали в его поддержку.

Вот так полковник!

Наш каудильо знает толк в людях.

Но черт как раз оказался на стороне красных, продолжал Георгий Анисимов. Бесовская сила была в большевиках. Под бесовскими красными звездами ходили. Кроваво-красными флагами размахивали. Строили какой-то там коммунизм. А на самом деле несли власть дьявола по всему миру. Поставлена на колени и разрублена на куски Польша. Немцы в Варшаве и Кракове. Советские войска во Львове, Ровно, Пинске и Белостоке. Чья следующая очередь?

Простой народ качал головами.

Мы не знаем, господин полковник.

Вот и я не знаю, говорил полковник Алманзар, пил из глиняной кружки пенистое вино и заедал его овечьим сыром...

Анисимов возвращается в Берлин. Денег хватает, чтобы в механические мастерские пока не ходить. Даже если б и пошел, то кто бы его принял назад, инвалида с палочкой в руках?

Старые друзья снова зачастили в его уютную квартиру на Кайницер-штрассе. Рассматривали кресты, добытые в ратных трудах. Расспрашивали об Испании, о тамошних нравах, о войне, о советских, об их технике в бою. Рассказывали новости: что происходит здесь, в эмиграции, кто умер, кто отошел от активной жизни, кто переметнулся на ту сторону. Не забывали ни одной крошки сведений, что происходит там. В той стране. Из которой ушли почти двадцать лет назад.

Тухачевского расстреляли. И Блюхера расстреляли. И Егорова. И Антонов-Овсеенко куда-то пропал. Что-то уму непостижимое там творится. «Врагов народа» вылавливают не десятками, не сотнями - тысячами. А они – как грибы после летнего теплого дождичка... Зато Буденный  по-прежнему гарцует на белых жеребцах. Любит породистых лошадей.

И снова, после сочного бифштекса и рюмки водки под моченые яблоки, пели любимую песню хозяина:

А первая пуля, а первая пуля,

А первая пуля

Эх, ранила коня...

А вторая пуля, а вторая пуля...

Конечно, кто радовался больше всего, была Любовь Макаровна. Полтора года - только письма. Потом страшное известие, что ранен, что лежит в лазарете. И не написали, куда ранен? Выживет ли? Боже, сжалься надо мной! Первого мужа потерять после ранения. Второй, душа быстрокрылая, не мог жить без войны – и вот... Сжалься, Господи, помилуй меня и детишек наших. Растут ведь в этой проклятой Германии. Отец им нужен. Рука его твердая. Оленька уже в девушку вытянулась, невестится. Игорек спит и видит, как отец возвращается.

Вернулся. Сошел с поезда, похудевший, с палочкой.

Теперь по вечерам, перед тем как отойти ко сну, долго гладит и растирает Любовь Макаровна мужнино колено. Потом прильнет к нему, заплачет.

«Ты что, Любушка? Что ты?»

«Слава Богу, Георгий, что покалечила тебя эта пуля!»

«С ума сошла? О чем ты говоришь?»

«Не пойдешь ты больше ни на какую войну. Со мной будешь, с семьей своей...»

«Дурашка!»

«Никакая я не дурашка, Георгий Васильевич, - строго обрывала она. - Я жена твоя! Запомни это. Жена!..»                   

                Ноябрь 2011

 

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 


РУССКИЙ ШТЫК

Н.Смоленцев-Соболь

(Продолжение, начало в №164, 165 «Верности»)

 

В тот июльский теплый день Чак Хоффмайстер встретил меня сумрачно. Ник, я должен сказать тебе что-то. Что, Чак, ты хочешь мне сказать? Он поджал губы и резковато объявил, что больше не может держать меня. Что он должен мне сто долларов, и он их отдаст. Однако с этого дня ему работник не нужен.

Морин таскала листы фанеры на настольную пилу. На меня она не смотрела.

Если бы я был слепой и глухой, я б и тогда догадался, Чак, что дела твои хуже некуда. Спасибо и на том, что я продержался у тебя пять недель.

О’кэй, Чак, сказал я, но как мне вернуться?

Морин добросит тебя назад, на Ферму.

Очень хорошо, Чак. Желаю тебе удачи.

Мы пожали друг другу руки. Он повторил, что за остатком заработка я могу подъехать на следующей неделе.

Сто долларов.

Конечно, почему бы не подъехать?..

Меня начали увольнять с начала 80-х. Так что я уже привык, не строил из себя кисейную барышню, не впадал в истерику, не пил водку в одиночку и не скрипел зубами. Со некоторых должностей я уходил сам. Преподавал в институтах. Числился в сторожах. Оставлял теплое место в администрации «парка культуры». Гнал строчку в городской газете. Читал лекции в Обществе «Знание».

Пройдут какие-то годы, и никто, наверное не вспомнит, что это было такое – Общество «Знание». Я читал там лекции на курсах повышения квалификации сельских учителей. Знаете о чем? О русском языке, как языке межнационального общения и об интернациональной дружбе. Так мне было предписано. Еще о русских святых. Еще о последних новинках литературы. Сельским учителям было некогда следить за тем, что писали Чингиз Айтматов, Анатолий Рыбаков или Юрий Бондарев. А помимо того, я им вводил в извилины Андрея Платонова, Фазиля Искандера, Бориса Можаева, Василия Белова и Владимира Крупина.

Потом пришло время свободной торговли. Я открыл свою газету. Она называлась «Губернский листок». Больше меня никто не мог уволить. Потому что я сам себе был увольняльщик.

Я начал газету с долга в 67 рублей. Через три года около меня кормилось семнадцать человек. Журналисты, поэты, киоскерши, разносчики, фотографы, один водитель с собственным затюканным Жигулем-03, еще была секретарша, которая улыбалась, как Мэрилин Монро, и печатала двумя пальцами, а также бухгалтерша, старая пройда, у которой в любом случае дебет сходился с кредитом.

Когда началась первая Чеченская война, я обратился к народу: не отдавайте своих детей в армию! Забрать заберут, назад не вернут. Время было безумное. Ельцин жрал водку и приказывал бомбить чечей. Генералы воровали все, что можно. Министр обороны Грачев получил кличку «Паша-мерседес». В Астраханской области офицеры КГБ наладили поставку Калашей самим чечам. Через узбекских коллег. А те расплачивались хлопком, благо все были в связях и с пониманием.

Через газету давал я советы, как надо прятаться от военкомата, от повесток, как обмануть врачей на медосмотре, хоть мыла наглотаться, а то известкой прижечь ногу в нескольких местах, в общем, косить от службы, а еще лучше, растолковывал я родителям, отсылайте ваших мальчишек подальше, хоть в деревню, хоть в другой город, хоть за границу – и  спасайте их от смерти.

Я не один такой был. В соседней области независимые «Ведомости» перепечатали мою редакторскую статью. В Москве и Питере подхватили мой почин. Там тоже стали прятать детей от войны.

Начальник городского КГБ подошел ко мне на улице:

-Высоко летаешь!

-Да куда уж мне?

-А если полетишь с крыши пятого этажа?

-Что я там забыл, на той крыше?

-Так, просто.

-Не-е... Я туда не полезу.

-Полезешь, - ухмыльнулся он скотской ухмылкой.

Я рассказал об этом случае Георгию Васильевичу. Ему принесли обед из Дома престарелых. Точнее, прикатили на столике с колесиками. Прикатила черненькая ямайская негритяночка. Он поделился своим обедом со мной.

-Все равно мне этого не одолеть, а ты теперь – американский безработный.

-Ничего, переживем.

-А ты рисковый парнишка, - сказал он, имея в виду пожелание начальника КГБ.

-Нет, Георгий Васильевич, мне до чертиков надоело перед этой сволотой сгибаться. Вот и все!

Мы сидели на открытой веранде. Пластмассовые тарелочки пусты и даже подтерты кусочками хлеба – это моя неистребимая привычка с армейской службы. Изредка со стороны дороги шуршала машина. Цвели рододендроны и розы. Между их пышными цветами плавали мохнатые шмели. Высоко в ветвях платана свиристела пичужка. Ярко светило солнце. Было тепло, уютно, спокойно.

-О Финнской кампании я даже что-то написал. Я тебе принесу, ты почитай, раз у тебя теперь много времени.

Он поднялся из своего соломенного скрипучего кресла. Ушел в комнаты. Потом вернулся со старой коричневого коленкора тетрадью.

Жаль, что он не дал мне скопировать эти убористо исписанные листы. Но кое-что я попросту занес в блокнотик. Прямо рядом со столбиками перевода английских слов на русский. Сейчас я могу только расшифровать свои записи.

Вторжение советских войск в Финляндию он воспринял с мрачным торжеством. Дожили – ножки съежили? Первые числа декабря 1939-го. Он набрал кипу газет, перечитал все их от корки до корки. Сделал вырезки. В ближайшее же воскресение, в церкви, подошел к полковнику Павлову.

«А не вы, господин полковник, упоминали, что знавали самого Маннергейма в бытность его дивизионным командиром на австрийском фронте, служили под его началом...»

Полковник Павлов так и ахнул.

«Даже не думай, Георгий! Я старше тебя и мой совет на этот раз ты должен послушать...»

«Почему же не послушать, Владислав Петрович? С удовольствием послушаю. Только потом, когда я послушаю, будет у меня к вам просьбишка. Напишите-ка письмецо Маннергейму. Дайте мне подобающую рекомендацию. Так или иначе, только быть мне под Выборгом скоро».

Как в воду глядел Георгий Васильевич. И двух недель не прошло, в декабре 1939-го, уже был прикомандирован полковник Анисимов к Девятому пехотному полку, Второму батальону. Маршировать больше и не нужно. Как знаток артиллерийского и тяжелого стрелкового вооружения, должен он обучать финнов противотанковой обороне.

Никогда прежде не бывал он в Гельсинфорсе, а по-финнски Хельсинки. Теперь, припадая на правую ногу, медленно шел по старым мощеным улицам. С унылого серого неба сыпал и сыпал мокрый снег с дождичком. Встречных прохожих было немного. Шюцкоровский патруль. Две девушки в беретах доброволиц. Грузовик, на который из старого особняка двое или трое мужчин таскали какие-то ящики.

А так – Россия и Россия, какой-нибудь угол Среднего проспекта на Василевском острове. Еще до Большой войны ездили они всей семьей в столицу, повидаться с родственниками, побывать в театрах, посетить модные магазины, а если Господь даст, то и Государя с Государыней увидать, один раз в жизни такое может случиться. И были те дни тоже серые и мокрые. Точно так же сыпал с низкого неба дождичек. Налетали порывы ветра от Невы. Прохожие спешили. Звенела конка. Из кофеен шел сытный запах кофе и булочек. Дамы раскрывали зонты, а садясь в крытые пролетки, собирали их. Офицеры поддерживали их под руку, а при встречах отчетливо отдавали честь друг другу. Кучера смачно чмокали и трясли вожжами. Швейцары у парадных стояли идолами.

Как не с ним это все происходило.

Теперь вот по улицам Гельсингфорса. Почти как в России. После Китая, Югославии, Германии, Испании... А Государя тогда не удалось увидать.

Георгий Анисимов останавливался, перекладывал чемоданчик из правой руки в левую, а палку из левой – в правую. Вместе с ним шагал седоусый, но еще бравый русский солдат Корней Силантьевич Козлов. Рассказывал спутнику:

«Советские бомбили нас. Этакие ироды! Теперь финны повсюду роют убежища. Да что там убежища, тьфу: щель в земле, досками обшитая. Но вот бункера у них, господин полковник, это вам не фунт изюма...»

Был Корней Силантьевич вахмистром в старой Русской армии. В гражданскую воевал на севере, создал летучий отряд. Гонялись они за революционными матросами и комиссарами, отменяли советскую власть, распугивали партизан. Женой взял местную, чухонку. Выучился от нее говорить по-финнски. Так и остался в Финляндии. Несколько лет назад переехали в столицу, Хельсинки.

«А гад Сталин, слыхали, что удумал? Раздавить финнов, мужчин в шахты да на лесосплавы, женщин по деревням рассовать, а детей в детские коммуны – нечего, де,  чухонскому семени производиться. Какой злодей! Но Карл Густавович ему ишо даст. Помяните мое слово, господин полковник. А детей мы вообще в Швецию отправляем. Шведы молодцы, помогают нам...»

Автобусы с детьми каждый день отправлялись на Стокгольм. Дети кричали, махали руками и почему-то смеялись. Их матери тоже махали руками. Но не смеялись. Так и уходили автобусы. Колонна за колонной.

Из Швеции же, в обход официального внимания, шли и шли добровольцы. Из Германии, в обход приказа их фюрера, приезжали немцы. И русские. Из Сербии, из Франции, из Польши, из Эстонии морем добирались опять же русские. Шли через границу шведские финны, не говорящие по-финнски. Ими наполняли Второй батальон, вливая в роты финнских шведов, тоже предпочитающих говорить по-шведски.

Девятой ротой, куда попал Георгий, командовал шведский финн лейтенант Мартти Киллстром. Языком команды был принят здесь шведский и немецкий. Это облегчало дело. Лейтенант Киллстром, высокий, светловолосый, с прямым носом потомка тевтонов, с удивлением принял этого русского.

«Вы были полковником у генерала Франко?»

«Командовал батальоном танковых истребителей».

«И вас послали ко мне капитаном-инструктором?»

«Меня не интересуют звания, господин лейтенант. Мне хочется только одного - снова стрелять по красной сволочи!»

Их глаза встретились. На одну только долю секунды. Но тут же поняли друга швед Киллстром и русский штабс-капитан Анисимов: связало их в тот же миг братство боевое.

Это была славная война. Вот где душенька штабс-капитана Анисимова порадовалась. Сопки, снег, мороз, пар изо рта, запах гари и чувство опасности – все так походило на Дальний Восток, на сидение под Спасском, на рейды через Амур.

В роте собрались отчаянные парни. Сам Киллстром был кадровый военный, учился в Стокгольме и Лондоне, бывал в экспедициях в Индии, служил два года в Албании. Гюнтер Шмидт воевал в Абиссинии, затем в Испании. Карл Эрикссон пять лет отслужил на пограничных заставах. У Арнольда Дудека опыт пограничной службы в Сербии, а затем в итальянском эспедиционном корпусе. Пер Хавилайнен был местным, из охотников, для него карельские озера и болота, леса и сопки нашептывали по ночам сказки. Он возглавлял отряд батальонной разведки, приданный роте. У пулеметчика Эрика Хайландера за плечами была служба в Китае. Он был американец, бывший «марин», то есть морской пехотинец.

Советские уже наткнулись на упорное сопротивление финнов. Финны встречали их лесными завалами. Снайперы выбивали командиров. Оставшись без начальства, солдаты зарывались в снег и медленно замерзали. Танковые колонны проваливались под лед и увязали в болотах. Грузовики застревали в ледяных сугробах. Лошади выбивались из сил и падали. Артиллерия не имела возможности развернуться. Финны косили советских из пулеметных гнезд, удерживали бункера, нападали, выскакивая на лыжах ниоткуда и так же никуда потом пропадая в ранних вечерних сумерках.

Полумиллионная армия Мерецкова буксовала в снежно-кровавом коктейле. Кто тот коктейль сбил, тому его и пить. Каждый день секретные сводки доносили в советский главный штаб: две тысячи убитых, полторы тысячи обмороженных, шестнадцать танков вышло из строя, потери финнов - неизвестны... Девятьсот шестьдесят убито, тысяча четыреста тридцать ранено, триста обморожено, два самолета сбиты финнской зенитной батареей над Выборгом, одиннадцать танков и двадцать грузовиков потеряно у озера Темного...

Эти бункеры вокруг холма «Лобастый» советские полки атаковали беспрестанно день и ночь. Шли танки, за ними рассыпалась пехота. Минометы засыпали чахлые березняки по берегу озера Темного своими смертноносными подарками. Советские бомбовозы скидывали бомбы на позиции «бело-финнов» с утра до вечера. Но каждая атака захлебывалась в кровавом грязно-снежном месиве. Пропустив танки через себя, неожиданно перед советской пехотой из мерзлой земли возникали пулеметные гнезда. Очередями заставляли солдатиков уткнуться в снег. Потом добивали из снайперских винтовок. Шевельнулся – пуля. Голову поднял – пуля. Ногой двинул – пуля.

И кричал советский сержант Рогов:

«Танки, назад! Назад! Засада!»

Танки уже горели. Это жгли их ребята из противотанкового подразделения роты Киллстрома. Били из 37-миллиметровых немецких пушек. Подбирались ближе и забрасывали бутылками с горючей смесью. А еще научил их хромой инструктор Георг Хаарбин останавливать танки хитроумным способом: ползет “сталинская черепашка” по снегу, скорость у нее невысокая, возьми да всунь деревянную оглоблю между траком и катком. И закрутилась “черепашка” на одном месте. Под пулемет ее не попадайся, злобная она в своем верчении. А высунулся командир из башни или люка внизу, так и стрельни по нему, отшиби ему краснозвездную башку...

Не так уж безосновательны были легенды о «танковых истребителях» под Терруэлем, что дубинами колотили «сталинских черепашек».

Второй батальон  уже был обстрелян. До боев у холма «Лобастого» он держал оборону у Ладожского озера. Делали вылазки в тыл противника. Одевшись в белые балахоны и масхалаты, пробегали за час до 12 верст, нападали на тыловые обозы. Взрывали бочки с горючим, перерезали телефонные линии, жгли технику. Георг Хаарбин с лыжниками ходить не был в состоянии, но он потребовал у лейтенанта Киллстрома, чтобы из каждого набега они приносили ему трофеи. Все равно что. Патрон неизвестного образца. Пулеметную ленту. Прицел орудия.

Очень радовался, когда получил снаряд 280 мм гаубицы. Чтобы доставить этот снаряд, финны заставили двух пленных тащить на себе салазки. Так рядовой Черемша и сержант Кусков предстали пред ясны очи хромого «финна» в рыжем теплом полушубке, который вдруг закричал на их родном русском языке:

«Вы что ж, еть...в...м..., грязь беспородная, на чужую землю хайло разинули?»

«Да мы, това...гражда...»

«Молчать, сукины дети!»

Через два часа лейтенант Киллстром получил от капитана-инструктора Хаарбина запрос: обоих пленных оставить на подсобных работах в противотанковом подразделении. Мартти Киллстром пожал плечами:

«Что ж, если господин полковник этого желает!»

Он продолжал обращаться к Анисимову по последнему чину, полученному на войне. В этом для него был свой смысл.

Так Василий Черемша и Григорий Кусков стали пособниками империализма, белофиннами и белобандитами. В рейды по советским тылам их, конечно, не посылали и в засады их не прятали. Но набивать ленты патронами, снаряжать гранаты, собирать самодельные мины Георг Хаарбин их научил быстро. Когда спустя две недели Корней Силантьевич Козлов приехал в городок Реемаа, куда на отдых был выведен Второй батальон, он застал полковника Анисимова за образовательным актом:

«Что приказал красный бандит Троцкий сделать с непокорным городом Ижевском?»

Молодой крутоплечий парень в шюцкоровке и советского образца гимнастерке отвечал:

«Красный бандит Троцкий приказал вырезать город-завод Ижевск, не оставить камня на камне. Было убито несколько тысяч ни в чем не повинных горожан и заводских рабочих...»

«Сколько человек расстрелял садист Бела Кун и его каратели в Крыму?»

«Более пятидесяти тысяч, включая мальчиков-кадет и медсестер...»

«Не медсестер, Кусков, а сестер милосердия. Повтори: ми-ло-сер-дия!»

«Сестер... милосердия... господин полковник!»

Они трое сидели вокруг дощатого стола. Первый был длинный худой рядовой с жидкой косой челкой надо лбом. Второй - этот крутоплечий Кусков, с запинкой отвечающий на вопросы. И полковник Анисимов, выставивший свою плохо сгибающуюся ногу вперед. От печи тянуло жаром. За чугунной дверцей потрескивали поленья.

«Корней Силантьевич, - поднялся с распростертыми объятиями Анисимов. - Как же ты нашел меня?»

«Хозяйка моя вот приказала привезть вам гостинчиков. Тут рыбные пирожки, а это - свиные котлеты. Еще печенье разное, ватрушки, гречишники, плюшки. А это, господин полковник, от меня – водочка. Крепка, чертовка!»

«Нет водки крепче русского солдата! – против света лампы посмотрел на бутылку Георгий Анисимов. - Нынче подтвердим сию пропозицию!»

До позднего вечера был виден свет в их маленьком домике. Уже далеко за полночь патруль слышал, как выводят мужские голоса старинную песню:

Кости мои белые,

Власы мои русые

Вороньё да соколы

По полю разнесут.

И пойдут ребятушки

Казаки-солдатушки

На могильный холмик мой -

Костей не соберут...

В начале февраля Второй батальон перебросили прикрывать Выипури, а по-русски Выборг. Потрепанные и обескровленные финнские части сменяли ночью. Собственно, сменять было нечего. Полтора-два десятка воинов встали на лыжи и побежали прочь от проклятого места. Слабосильный танк «Рено» на деревянных колесах, давно уже не стреляющий, пополз вслед за ними, таща трое саней на буксире. На санях были аккуратно сложены штабелями убитые бойцы.

Утром увидела Девятая рота лейтенанта Киллстрома себя в бункерах вокруг холма «Лобастого». Снайпера-кукушки уже повели свой счет: то там, то здесь раздавался сухой щелчок. Они первыми встречали советских гостей.

Шел семидесятый день войны. Противник, наконец, подвез свои огромные гаубицы. Темная полоса леса в пяти верстах от «Лобастого» теперь постоянно прочерчивалась на светлом фоне неба. Гул артиллерии стоял беспрестанно. Снаряды выли в высоте, потом рвались вокруг блиндажей, командных пунктов, бетонных капониров, убежищ для стрелков, хозяйственных построек, складов, в вырытых переходах, на подъездных дорогах...

Инженерная рота, несмотря на огонь противника, продолжала работу: тянули новые ряды проволочных заграждений, укрепляли окопы и траншеи, готовили глубоко скрытые стрелковые ячейки и пулеметные гнезда. Стрелки и командиры Девятой помогали им, подсказывали и советовали, где и как улучшить расположение.

Хромой Георг Хаарбин обходил позиции. С ним двое русских, которых он забрал к себе из плена. Вернее самых верных оказались. Уже показали себя в первом же бою. Кусков отсек пулеметным огнем пехоту. Черемша был у него вторым номером. Гюнтер Шмидт с ребятами тут же приложился из РАП-37 по головному танку. Эрик Хайландер мог только покрутить головой и присвистнуть в восхищении.

Теперь в пространстве перед холмом «Лобастым» их, танков, стояло почти два десятка. Сгоревшие. Уже остывшие и даже замерзшие. В полевые бинокли рано поутру Пер Хайвелайнен и Карл Эрикссон могли наблюдать, как советские похоронные команды стаскивают трупы к берегу озера. Там спускали в полыньи под лед. Командиры Девятой считали: триста пятьдесят восемь... трести пятьдесят девять... Хромой Хаарбин пускал пар в свои усы:

«Сволочи, даже крест не поставят! Хотя бы один на всех...»

Из-за дальней гряды сопок выскочили в сером небе самолеты. Много, в боевом порядке, готовые на свои смертельные заходы.

Засвистали свистки, зазумерили телефоны, побежали по переходам стрелки и офицеры, деловито «белофинны» Девятой роты разворачивали пулеметы, докручивали прицелы, подтаскивали запасные коробки с патронами. Ожидалось большое дело.

Советские самолеты шли волнами. Нахлынут, сбросят свои смертельные тяжелые бомбы, разворачиваются на уход. Но не так-то было просто уйти. Били сдвоенные пулеметы им в лоб, били, когда их обшитые броней корпуса проходили над позициями, били им вдогонку. Вот один бомбовоз пустил дым из левого мотора. Другой вдруг клюнул вниз и пошел «крутить штопора». Еще один самолет был подбит при налете второй волны. Эрик Хайландер стал кричать, что это его добыча. Шведы и немцы пожимали плечами. Твоя, так твоя... Третья волна отбомбилась без потерь. Но четвертая эскадрилья попала под такой густой перекрестный огонь, что двухмоторный «ДБ-3» развалился на части прямо в воздухе.

В отличие от испанцев, суровые шведы и немцы из Девятой роты не вопили, как дети, не размахивали руками и не прыгали от восторга. Они только поощрительно смотрели друг на друга и кивали: есть еще один!

Авиационный налет закончился. Снова ударили дальнобойные орудия по «Лобастому». Застонали сопки, заскрипели сосны, вздохнула испуганно земля под снегом. Плотность огня была такой густой, что из смотровых щелей бункера не было видно ни верха, ни низа, можно было различить только земляную стену, вставшую горой. При попадании тяжелых снарядов в капонир, бункер страшно сотрясался. Но добротный бетон выдерживал и 152-миллиметровые и даже 280-миллиметровые снаряды.

«Танки!»

Под прикрытием ураганного арт-огня, советские танки приблизились на 600-800 метров. Их количество изумило даже бывалого воина Киллстрома.

«Что, господин полковник, готовы?»

«Готов, Мартти! Пришло наше время!»

Заработали противотанковые орудия и ружья. Не прошло и трех минут, как пять танков и две бронемашины горели. С них спрыгивали солдаты, пытались развернуться в цепь. Пулеметы били по ним в упор. Снайпера Девятой роты затюкали своими винтовками...

Сорок минут спустя, советские откатились.

А потом снова: танки, машины, цепи.

Кровавая страда длилась не день, не два - все одиннадцать суток беспрестанно атаковали советские. Авиа-налеты сменялись танковыми атаками. Горели все новые и новые «сталинские черепашки». Пространство перед «Лобастым» на два километра было покрыто убитыми и ранеными, дымящимися остовами грузовиков и бронемашин. Отбив очередную танковую атаку, бойцы Девятой привычно торопились в убежища. Потому что знали – уже ухнули тяжелые гаубицы, уже летят по серому низкому небу снаряды.

Связь со штабом батальона была давно прервана. Иногда пробивался какой-то голос. Кричал что-то по-финнски. Но знавшие финнский связисты Девятой были убиты. И кричал в ответ что-то Карл Эрикссон, мешая шведский с немецким. Потом принесли раненого Пера Хавилайнена. У него были оторваны обе ступни. Но он сохранял сознание. Он потребовал, чтобы его перенесли к телефонам. Все, что он мог, хотя бы сообщить, что в Девятой осталось в строю меньше сорока человек. Из них большинство ранены или контужены. Лейтенант Киллстром ранен, продолжает командовать. Арнольд Дудек убит. Инструктор вооружений Георг Хаарбин убит. Командир противотанковой батареи Валтер Саари убит. Гюнтер Шмидт ранен, но остался на позициях со своими снайперами. Советские уже вокруг главного бункера. Они закладывают ящики со взрывчаткой...

 Силы оставляли его. Кровь вытекала из обрубков ног. И последним слабым голосом он вдруг радостно сказал:

«Нет, Георг Хаарбин не убит, он здесь, на командном пункте!»

Связь прервалась.

Второй батальон вышел из тех февральских боев в составе пятидесяти трех человек. Пятьдесят два были ранены. Пятьдесят третий, ковыляющий с палочкой офицер, оказался даже не задет. Когда финнские санитары попытались уложить его на носилки, он сердито крикнул по-немецки:

«Я не ранен! Окажите помощь лейтенанту!»

О нем финны потом рассказывали легенды. Это он, Бессмертный Хромец, Куолематон Линкуттайу, лично сжег восемь танков. Потом сел за спаренный пулемет и, прихлебывая из фляжки, бил и бил по наступающим цепям. Когда взрывом его выбросило из-за пулемета, он взял винтовку. Рядом с ним из винтовок шпарили двое его верных «пленных». Набегавшую полуроту красных расстреляли и забросали гранатами. Танковым взрывом накрыло их всех троих. Но из промерзлых и дымящихся комков земли вдруг снова поднялся Бессмертный Хромец.

Подбегающих к нему двух советских солдат он застрелил из пистолета. Пулеметчик Эрик Хайландер с помощником выскочил из полузасыпанного перехода как раз вовремя: группа советских попала под очередь и попадали, кто где. Но Куолематон Линкуттайу не убежал под прикрытие. Точно одержимый, он продолжал стрелять из своего пистолета. Потом подхватил автомат убитого красного и давай поливать из него перед собой.

Это он, Бессмертный Хромец, взял оборону холма на себя, когда Киллстром зашатался от потери крови и осел на мерзлую землю. Лая по-немецки распоряжения, Георг Хаарбин быстро перераспределил огневую мощь роты. Два пулемета – за бруствер. Трех стрелков со снайперскими винтовками – в сторону, в щель около кустов. Задача – отстреливать красных с фланга. Противотанковые РАП-37 и 45-мм пушки на новые позиции. Две выставить вперед. Кончатся снаряды, бросай орудие, быстро под защиту бетона. Один из спаренных пулеметов - в левый капонир. Туда же два противотанковых ружья.

Все восемь атак за следующий день захлебнулись. Счет убитым советским стрелки Девятой бросили вести. У подножья холма «Лобастый» серые шинели и ватники уже укладывались в два ряда. Они висели на проволочных заграждениях. Ими были заполнены воронки.

Танки давили трупы советских солдат и офицеров. Их гусеницы ломали хрупкие смерзшиеся кости и черепа их вчерашних боевых друзей. Этот треск напоминал хруст палого сухого хвороста, когда на него наступает неосторожная нога. Снег и кровь смешавшись с землей, покрывали все бурой массой. Танки подходили к какому-то рубежу и вдруг, точно заговоренные, начинали полыхать. Только потом пехота позади слышала хлопки базук и тут же падала на эту бурую снежно-кровавую массу, пытаясь спастись. Не было силы, которая могла бы их поднять на новую атаку. Приходилось отползать, неся все новые потери.

Попытались советские взять холм ночной вылазкой – и были встречены яростным огнем и фугасными разрывами. Успели белофинны, оказалось, заминировать все подходы к холму. Опять двинули танки на холм «Лобастый». Быстрые БТ-7 вперемешку с Т-26 шли уступами. За ними копилась и пыталась прикрыться их броней пехота. Неожиданно головной танк подпрыгнул и закрутился на одном месте. Миной разорвало ему левый трак. В какие-то секунды на его броне казались люди в белых капюшонах. Советские танкисты были вытащены из люков.

Красные командиры могли наблюдать в свои полевые бинокли, как к подбитому танку приблизился человек в рыжем овчинном полушубке. Он прихрамывал и помогал себе при ходьбе палочкой. Но на БТ он вскарабкался очень ловко.

Минуту спустя БТ открыл огонь по ползущим ему на помощь другим танкам. Его пулемет, в руках несоменного мастера, заработал. Два танка и бронемашина запылали. Стрелки были срезаны меткими очередями...

Легенды утверждали, что Бессмертный Хромец помчался на быстром танке БТ навстречу противнику. Эрик Хайландер, оказавшийся в этот момент рядом с Георгом Хаарбином, поправлял: «Нет, парни, этого не могло быть. Танк оказался бездвижен. Но в нем был полный боезапас. Я занялся пулеметом, а Джордж с еще одним русским стали стрелять из пушки...»

Только на одиннадцатый день, с подходом новых танковых подразделений, с вводом свежей 123-й стрелковой дивизии, после восьми-часового артиллерийского налета, после того, как почти все огневые точки финнов были подавлены, сумели советские пробиться к главным бункерам.

Остатки Девятой роты засели в глубине бетона. Едва в секторе обстрела показывался советский стрелок, звучал выстрел. Пытались бросать внутрь капониров и казематов гранаты. Но стрелковые и смотровые щели были так умело расчитаны, что гранаты ударялись об углы и откатывались назад.

Тогда, под покровом ночи, не стоя перед потерями, советские стали подтаскивать к главному бункеру ящики с взрывчаткой. Белофинны появлялись призраками в ночи, чуть не в упор расстреливали солдат и дважды взорвали уже перенесенный динамит. Советские солдаты продолжали тянуть ящики, отпихивая своих же погибших. Приказ командования должен был быть выполнен к утру.

Утром 23 февраля сержант Костиков доложил капитану Рабинеру, что все готово к подрыву. Капитан Рабинер связался с комполка Сивухиным, тот передал по телефону командиру дивизии генерал-майору Алябышеву: бункер заминирован, все готово к подрыву.

Взрыв был такой мощный, что столб земли и дыма видели в штабе Второго батальона за 10 километров от холма «Лобастого». Когда автоматчики ворвались в первые траншеи и гранатами разбили двери ближайшего капонира, то их встретило полное запустение. Ни одного белофинна, ни живого, ни убитого. Разве что гильзы, разбитые приклады винтовок, дырявые котелки, несколько поломанных лыжин, брошенные рукавицы, мятые пустые консервные банки, разбросанная солома да какие-то тряпки указывали, что кто-то здесь был.

Первые же солдаты, что попытались выскочить из траншей, попали под пули замаскированных снайперов.

Вторая линия обороны располагалась в двух километрах к северу от холма «Лобастого», за ручьем и жидким березняком.

«Кукушки» из Шестого батальона встречали советских гостей.

Надо было начинать все заново...

В мае 1940 года фельдмаршал Маннергейм награждал отличившихся. Да, маленькая Финляндия потеряла десятую часть своей территории, но oна отстояла свою независимость. Об этом он сказал в своем кратком слове перед небольшой группой иностранных добровольцев. Потом лично подошел к каждому их них и прикрепил по высшей награде Финляндии: «Крест Свободы» 2-го класса.

Потом был банкет. Престарелый фельдмаршал оказался в окружении русских:

«Ваше Высокопревосходительство, а ведь я служил у вас еще в 12-ой кавдивизии. Не помните? Корнет Семеновский...»

«Как я могу не помнить корнета Семеновского и его удалого дела под деревней Крипицы? - улыбался фельдмаршал. - Как вы устроились потом?»

«Франция. На заводе «Рено» кручу гайки, Ваше Высокопревосходительство... да вот, Господь довел еще раз под вашим командованием повоевать!»

«И то дело, Николай Сергеевич, оставайся теперь здесь, служака ты добрый, в военном ведомстве дам пост...»

Подошел и Георгий Анисимов.

«Я передавал вам, Ваше Высокопревосходительство, письмо от полковника Павлова...»

«Ах, так это вы, Куолематон Линкуттайу? Простите, что так называю вас, но все финнские газеты восхваляют ваши подвиги. Что же Владислав Петрович? Как он там, в Берлине?»

«Бодр, полон планов и сил...»

«О вас, полковник, много наслышан от майора Киллстрома, вы ведь были в его роте под Выборгом?»

«Так точно. Девятая рота, Второй батальон!»

«Служили при Государе?»

«Никак нет, Ваше Высокопревосходительство. Не успел по причине малолетства. Но в бригаде генерала Каппеля командовал пулеметным расчетом, затем был под командой генералов Нечаева, Мамаева, Молчанова...»

«Все ясно, старый «каппелевец». Господа, так как большинство здесь - русские, а я – царский генерал, хочу поднять тост, - Маннергейм выпрямился, взял с подноса хрустальную рюмку. - За непобедимую Русскую Армию, господа офицеры!»

Русские грянули «Ура!»

Эрик Хайландер с изумлением смотрел на все это. Он никак не мог понять, что связывает финнского главнокомандующего с этими русскими. Да, конечно, они отдавали свои жизни за маленькую северную страну. Многие пролили кровь, многие остались там, в безымянных могилах в лесах и на сопках под Выипури, Леметти, Карула, Иломантси, на болоте Суурсуо, на озерах Толваярви, Суммаярви, Коумосярви...

Но даже не это увидел он в глазах старого фельмаршала и этих русских, съехавшихся со всего света. Оказалось, что они говорят на одном и том же языке. И это не финнский язык. Это тот самый язык, на котором однажды поздним вечером Георг Хаарбин пел песню. В той песне повторялись одни и те же слова:

Любо, братцы, любо-о-о!..

Отчего-то понравилась эта песня Хайландеру.  Попросил кого-то перевести слова. Получилась бессмыслица полная: любовь, младшие братья, любовь...

Полгода я болтался между «выживу – откинусь». Работы не было. По совету одного бродяжки, словно бы земляка, съехал в Нью-Йорк – приютили на шесть недель две старухи, дочь и мать. Матери – девяносто, дочери сильно за шестьдесят. Наши, русские, из Югославии-Германии-Бельгии.

Половину языка, на котором я говорил, они не знали. Например, попрошу: «Можно взять турку, хочу кофе сварить?» Смотрят, будто я невменяемый. Пройдет годы, и я буду смеяться: болван, а как бы ты ответил на просьбу дать тебе индюшку, чтобы сварить кофе? Это в «союзе» медная или железная посудина с длинной ручкой называлась «турка». Здесь таким словом в русской диспоре называют индейку, любимое блюдо на День Благодарения.

Но в День Благодарения у меня была работа – один старик, из второй волны, нанял ремонтировать старый дом. Не знаю, кто был старше, этот русский или дом. Совокупно им должно было быть не меньше трехсот лет. Платил старик негусто, в первую неделю – двести двадцать, во вторую – двести. Я там обдирал стены, тянул электропроводку, латал крышу специальным варом, ставил новые окна.

И все время думал о судьбе Георгия Анисимова, которого мой наниматель, как оказалось, знал хорошо.

-Какой Анисимов? На Толстовской Ферме? А-а, этот? Из ума выжил. Вы с ним осторожнее, у него револьвер есть...

Я пожал плечами.

-Так что?

-Он советских не любит. Может выстрелить...

Я не мог сдержать улыбку.

-Что вы улыбаетесь?

-Так.

-Поулыбаетесь да пулю получите, тогда будет вам весело.

О самом говорили, что на него во время войны советский танк Т-34 наехал, головой под трак. Только распутица была, грязь неимоверная, это и спасло его. Голова вдавилась в грязь, танк прополз. А Сан-Саныч после этого фамилию сменил. Был он из рода славного адмирала Ушакова, стал каким-то Муссонэ. Сан-Саныч Муссонэ! Надо же такое придумать!

Но это все чересполосица, а через три недели у меня в кармане зашуршали «лишние» двадцаточки. Я переехал к подруге Сан-Саныча, такой же древней, но не в пример ему жизнерадостной старушонке по имени Аманда Кулиш. Поселился в теплом подвале ее дома, в южном Нью-Джерси. Занимательная была старушка. Она выращивала в своем саду... колибри. Наверное, сотни три-четыре этих крохотных птичек с длинными носами-шильцами порхали в ее крытых вольерах.

Как известно, колибри питаются, помимо прочего, нектаром тропических и полутропических цветов. Эти цветы были рассажены повсюду в вольерах в пять-шесть этажей. Пахли они одуряюще. Одни распространяли хмельной медовый аромат. Другие, я бы сказал, приванивали помойкой. Третьи – кружили голову запахом сладкой текилы. Ей-Богу, текилы! Когда я сказал об этом старушонке, она заулыбалась всеми тридцатью двумя жемчужными протезами: О, йес! Ви еслы прави!

По-русски она училась к Сан-Саныча. А Сан-Саныч, после того, как ему на голову наехал танк, русский совсем забыл. По-американски зато он шпарил, как природный.

Так как старички совсем одряхлели, они наняли меня. На Аманду я работал в вольерах и при надобности вылавливал сачком нужную пичужку. Пичужек тех она продавала по двадцать, а то и шестьдесят долларов штучку. Была клиентура, был и доход. У Сан-Саныча для меня периодически тоже появлялась работенка: там унитаз выломать и новый вмазать, здесь беседку починить, а то у соседа крышу залатать. Сосед заплатит сотню, мне с той сотни тридцать, Сан-Санычу – семьдесят. Капитализм, понимашь ли!

На наше, русское Рождество я опять оказался на Толстовской Ферме. Привез меня Сан-Саныч на своем старом рыдване с лысыми колесами. Пока ехали из их южного Нью-Джерси, не раз сердчишко замирало: вот она, наша смертушка пришла. Потому что водил свой «шевролет» Сан-Саныч ухарски, не страшился лихо обогнать огромный блестящий бензовоз, или сойти в другую линию прямо перед летящим «мерсом» или проскочить под носом у старого вэна, набитого не то китайцами, не то мексами.

Лысую голову Георгия Васильевича, совсем лысую, с темными бляшками и бусинками пота, я сразу заметил в тесноте церковки. После службы подошел.

-А, приехал! – было видно, что он рад.

-Как же!

-Што, труднехонько пришлось?

-По-всякому.

-А я было решил, что ты назад улетел.

-Куда мне назад, Георгий Васильевич? Там нет ничего. Теперь только вперед.

-Ну, ладно. С кем приехал? Или автомобиль приобрел?

-С господином Муссонэ. Знаете такого?

-Муссонэ? А, с Сашкой? Кто ж не знает этого свистопляса? Ну, хорошо, чайку-то зайдешь попить?..

С Сан-Санычем решилось все очень просто. Его подружка-колибри подкатила на своей «Тойоте». Сан-Саныч передал мне ключи от «шевролета»:

-На тормоз надо три раза давить, - предупредил он меня. – Смотрите, не разбейте машину. И надо ее заправить, там мало газолина.

Георгий Васильевич с насмешкой, как мне показалось, взирал на него. Сан-Саныч, не выдержал и приподнял шляпу:

-Мое почтенье!

Старик Анисимов покрутил головой и вдруг с явно слышимым сарказмом ответил:

-Взаименно!

Мы потихоньку пошли назад, к домику Георгия Васильевича. По пути он мне объяснил:

-Сашка у меня адъютантом был. Такие вот лапти-армяки! Нет, танк на него не наезжал, врут черти. Но в боях он бывал. Я ему сам «Железный Крест» на мундир прицеплял. По подвигам и награда: четыре танка лично сжег!..

 

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 

 

 

 РУССКИЙ ШТЫК

Николай Смоленцев-Соболь

Одну вещь я храню все годы моего изгнания-спасения - штык, каких давно уже нет на вооружении ни у одной армии в мире. Длинный, четырехгранный, на вершине от старых заточек уже стертый, на другом конце со специальным хомутиком, которым он когда-то крепился к винтовке.

Он попал ко мне малообъяснимым, но закономерным путем. Со временем начинаешь понимать, что все, не поддающееся объяснению, может считаться закономерным.

В 1996 году я работал на мебельщика Чака Хоффмайстера. Собственно, работал - громко сказано. Чак был мебельщик от Бога, немецкая кровь, порядок, трезвость мысли и расчета, старательность и аккуратность. Что ему понравилось во мне, это, может быть, то, что я учил английский. До меня через него прошло не меньше четырех-пяти русских мужиков, и все упорно отказывались выучить хотя бы две-три фразы. Чак принял меня на посмотр, а через два дня сказал своей помощнице Морин: «Но он... говорит по-английски!» Морин пожала плечом. Здесь не принято спорить с боссом.

В качестве высшего уважения к моему старанию Чак обязался заезжать за мной в определенное место, на Толстовскую Ферму. Туда меня доставляли знакомые ребята, которые потом ехали ремонтировать дома в Рокландском графстве. Вечером, после работы, Чак или Морин привозили меня обратно на Толстовскую Ферму, которая представляла собой акров сто ухоженной земли, с домиками, старыми корпусами дома для престарелых, церковкой, аллейками, которые были обсажены кленами и березками.

По этим алеейкам иногда бродили обитатели дома престарелых, светлоглазые старухи, говорящие по-русски твердо и четко, был один священник на пенсии, сморщенный недугом старик в черной камилавке, иногда проходила полная женщина средних лет, как мне сказали, делопроизводительница в том же самом доме для престарелых, было несколько поляков, которые работали на кухне и по уборкам, народец мордатый, куркулистый, нелюдимый, себе на уме, не идущий на контакт.

Обычно я садился на скамеечку и ждал, бывало по два-три часа, пока ребята подберут меня по пути домой. Конечно, нужна была машина. Но на кукиш не купишь, а я только что выпал в осадок в этой стране, поболтался там и сям, но меня быстро надоумили: забудь про честь и славу, почет и уважение, текущее ниоткуда бабло, жизнь в долг и радости забесплатно. Здесь надо вкалывать. И терпеть. И снова вкалывать. Только потом, если повезет, сможешь прокатиться по скоростному шоссе на собственном «корвете».

Приглядевшись к самим американцам, я понял, что так оно и есть. И потому сильно не выпендривался, а сидел и ждал, когда битый рабочий вэн вывернет на аллейку и темный в шоколад от загара Мишка Байда посигналит мне. Если мне надоедало сидеть, я гулял по алеейкам, здороваясь с обитателями Фермы. Однажды забрел подальше, и обнаружил еще три барака, составленных буквой П, с клумбой нарциссов насреди.

Лысина этого старика говорила сама за себя - от старости у него уже и волосы не росли. Но он упорно ходил по периметру вокруг барака, опираясь на сучковатую палку. Таких палок американская промышленность не выпускала. Это была характерная русская палка - отполированный ладонями дрючок со стоптанным концом.

С такой же палкой последние годы своей жизни передвигался мой прадед, Иван Леонтьевич. Своим дрючком он, бывало, ловко тыкал гусака, который все норовил ущипнуть меня за ляжку. Им же орудовал в палой хвое, обнаруживая семейки маслят или притаившийся груздок под осиновым листом.

Его же использовал Иван Леонтьевич однажды в споре с каким-то начальником в кожаном плаще - ткнув того в лоб да матюкнувшись вдобавок. Начальник будто бы споткнулся и клюнул носом в навозную кучу. Потом приехал мой отец, забрал меня вместе с прадедом - участок земли, которым питался Иван Леонтьевич, все равно обрезали по самую черемуху на углу. Этой черемухой я, помню, набивал рот и потом сплевывал черные косточки вместе с кашицей вниз, на гусака.

-Хорошая палка, - сказал я в первый вечер, поздоровавшись с лысым стариком.

-Ничего, - ответил он. - Крепкая.

Через три дня я опять столкнулся с ним, уже на повороте, недалеко от старой арочной кладки. Он прищурился, посмотрел мне прямо в лицо и задрал подбородок.

-Здравствуйте, - сказал я.

-Здравствуй, мил-человек, коль не шутишь, - ответил он скрипуче и пошел вдоль аллейки.

Я подумал, что он меня не узнал. Но когда спустя еще два дня (в субботу и воскресенье Чак не работал, и у меня это были выходные), в понедельник я опять сидел на скамеечке, вдруг его худая, мослатая фигура появилась рядом.

-Чего не был в церкви на службе? - спросил он.

-Не на чем приехать, - сказал я.

-А сам православный ли?

-Православный, - сказал я.

-Вэн ждешь? - спросил он.

Я удивился. Значит, давно меня заприметил и выяснил, что я тут делаю.

-Жду.

-Твой вэн приедет через час, не раньше, поди. Пойдем-ко, попьешь чайку с устатку.

Я остолбенел. Он говорил на наречии, в чем-то схожем с моим вятским говорком, с ясно слышимым приокиванием, с давно словно бы позабытыми словечками и вставочками. Эти «поди» да «ко», да «знашь ли».

-Сам-от откуда?

Мы медленно пошли по алеейке.

-С России.

-Это я прокумекал. Откуда с России-то?

-С вятской сторонки.

-А-а, -сказал он. - Земляк, почти што.

-А вы откуда?

-Казанский. Вы в Волги, мы с Камы, далеко ль до Казани?.. - шутливо бросил он мне присказку. - Говорили у вас так?

-Н-не знаю. Нет, наверно...

Мы подошли к баракам, построенным буквой П. Старик повернулся ко мне:

-Как зовут-то?

-Николай.

-А меня мамка с тятенькой Василием Александрычем нарекли Юрьем, то бишь Георгием. Ну, подём-ко, подём...

Чай у Георгия Васильевича был легкий, пахучий, на травах заваренный, вареньем сдобренный. Я выпил две больших чашки и вспотел. Пока пил, вкратце рассказал о себе. Как в Америку попал, что потерял здесь и пытаюсь найти. Как у Чака работаю: рейки строгаю, поверхности полирую, формайку к фанере приклеиваю, углы заглаживаю, собираю столы да тумбочки, а то вещевые и бельевые шкафы, посудные серванты да навесные шкапчики для кухонь.

-Где травы такие берете?

-Травы-то? - переспросил старик. - Кое-что сам высеваю. Мятка, да лимонник, да душица, да липовый цвет сам сбираю. Вот такие лапти-армяки-и-треухи!

Мы поговорили о травах. Потом о болезнях. Моя аллергия в этой полиэтиленово-крашенной Америке неожиданно прошла. И мой шейный остеохондроз, пугавший своим возвращением, оставил меня. Отчего, непонятно.

-Америка - неожиданная страна, - сказал старик. - Значит, климат тебе, парнишко, тут.

Немного забавно было слышать в сорок лет обращение «парнишко». Но я снова посмотрел на лысый череп старика, на высохшую пергаментную кожу, покрытую сеточкой морщин. На его пергаментные губы, шелестевшие своими почти ста годами одиночества. И промолчал.

-Мне два месяца назад девяносто шастой пошел, - вдруг сказал Георгий Васильевич, словно отвечая мне. - Так что не обессудь, ты для меня по возрасту считай что внучок.

Я принял это за должное. Стали дальше чаек попивать, да былое вспоминать.

Нет, своих внуков у старика не было. И дети все умерли. Так получилось. Женат был очень давно.

Он открыл старый, давно вышедший из моды секретер, выдвинул правый ящичек, вынул из него фотографический портрет: молодая красивая молодая женщина в виньетке, меховое боа на плечах, красивые старинные серьги в ушах, стеснительная, будто стыдливая улыбка - так улыбалась и моя бабушка Любовь Фоминишна, у отца есть где-то старая фотка, маленькая, пожелтевшая.

-Серьги красивые, - сказал я.

-Серьги эти - моей матери, Веры Павловны, она была из старого уральского рода, ее предок был первым воеводой в Кунгуре, ее дед - знаменитый горнозаводчик Горностаев, эти серьги, старого чистого серебра и собственных хитных самоцветов, подарил своей будущей жене, моей прабабке.

-Умерла ваша жена, Георгий Васильевич? - спросил я.

-Ваши убили, - сказал он и строго посмотрел мне в глаза.

-Красные, - сказал я.

-Красные, - подтвердил он.

-Я - не красный, - сказал я. - Потому и здесь.

-А Россия-то што, для тебя не возрождается? - непримиримо сощурился он.

-Для меня - нет. Погибает там мой народ, Георгий Васильевич.

-Погибат? - опять на наш язык перешел старик.

-Погибат... - ответил я ему.

Через два дня мы опять сидели в его комнате со старым секретером, иконами в красном углу, мерцающим светом лампадки под ними, древней Библией и старинным молитвословом на полке у окна, простой панцирной кроватью, на каких спят здешние бойскауты в своих летних лагерях, да кованым сундуком под нею.

-Спросил я о тебе господина Федорова. Да, правду ты мне тот раз сказал: виделись вы с ним. На Красную Горку в Ново-Дивееве, да в «Благодати» на концерте. Понравился ты ему, Николай. Это хорошо... Казачишко он не сказать чтобы сильный, поди, из приписных, хотя себя за коренного выдает. Одна беда, што с разным нечистым народцем якшается. Но и то верно: и Государя видел, и по красным из винтовки постреливал. Уже хорошо!

С профессором Федоровым, одним из последних оставшихся в живых Белых бойцов, мы долго беседовали в один из весенних воскресных деньков. Старичок был забавный, тоже под сто лет, но шибкий, ловкий, с хитреньким прищуром маленьких глазок. Отчего-то проникся ко мне доверием. Отчего, не знаю...

-На это побережье он да я – двое последних, - продолжал Георгий Васильевич. - Еще в Калифорнии, под Сан-Франциско, двое живы, да в Австралии один.

-Вы участвовали в гражданской войне?

-И не только, парнишко. Я, почитай, по самый Вьетнам, включительно, где увижу краснюка, туда иду убивать его. Жаль к вашему «Афганистану» уже стар стал...

Он повернул свой лысый череп к окну. Свет заходящего солнца облил его древне-кирпичным окрасом. Высокие скулы, острый нос с горбинкой, выдающийся вперед подбородок, сухой рот крепко сжат...

На свою первую войну Жора Анисимов, тогда семнадцатилетний гимназист, попал под Казанью. Брал подполковник Каппель старую славную Казань. Батарея легкой артеллерии расположилась прямо в яблоневом саду, неподалеку от дачи, что  принадлежала Анисимовым. Стали обстреливать позиции красных. А те, в свою очередь, разумеется стали обстреливать яблоневый сад. Как завыло, как заухало, все живое кто куда попряталось. Он тоже спрятался было в дачном погребе, изредка поглядывая из бокового выходца. А когда убило прямым попаданием снаряда двух или трех человек из батарейной прислуги, Жора подбежал к прокопченному пороховым дымом капитану-батарейцу:

«Ваше благородие, дозвольте стать подающим!»

И не дожидаясь разрешения, бросился к зарядному ящику.

На следующий день мать его отчитывала. Отец, инженер-механик, молчал, только теребил свою мягкую бородку. Потом сказал жене: «Теперь дай-ко, я скажу сыну что-то». Тяжело поднялся из своего кресла, подошел к Жоре, обнял его: «Сынок, иди и защищай наше отечество. Нашу Волгу, наш дом, наш яблоневый сад... Защищай своих сестер, нас с мамой...

Через неделю был Георгий Анисимов уже в пулеметной команде при артдивизионе. Зачислили его вольноопределяющимся. Выдали третьего срока обмундирование: чьи-то сбитые растоптанные сапоги, старую гимнастерку, бушлат и бескозырку. Любовь к механизмам, заложенная когда-то еще отцом, проявилась у Жоры в самом основательном изучении пулеметов. А изучив основательно, тут же применил знания на практике. Из чего он тогда только не стрелял! Из «Максима», из «Льюиса», из «Гочкиса», из «Кольта», из французского «Шоша». Старые бойцы, фронтовики с опытом Великой войны, изумлялись вольноперу: мальчишка еще, поди и не брился ни разу в жизни, а воюет - я тебе покажу!

Был такой момент. Стал их дивизион на дневку у татарской деревни. Выставили охранение, как полагается. Только после сорокаверстного перехода так устали бойцы, что заснули - 48-линейными гаубицами не разбудишь. А тут конница Блюхера, откуда взялись, черт их разберет. Охранение не успело и выстрела сделать. Налетели на деревню силами до эскадрона, а то двух. Туда-сюда скачут, артиллеристов рубят, ручными бомбами раскидываются, из карабинов добивают.

Тачанка с «Максимом», где Жора Анисимов был вторым номером, была укрыта за плетнем. Ее никто не заметил. А он с ездовым бесшумно запряг лошадей, еще одного бойца позвали.

«Айда, ребята!»

Выскочила та тачанка да прямо в самое пекло. И давай поливать свинцом. Удачно вышло, первыми же очередями сбили человек пятнадцать красных конников. Остальные попятились. Как же, свинец-то глотать непривычно. Тут и другие бойцы пришли в себя. Видят, что мчится тачанка по сельской улице, грязь в стороны. Из грязи - пули! Все по красным конникам. Стали тоже по большевикам бить из ружей. Остановили. А там и пушкой ударили. И вовсе разогнали блюхерцев.

За этот бой вольноопределяющийся Анисимов был произведен в прапорщики.

В новеньких погонах, в ладно сидящей форме приехал домой. Мать плакала, все пыталaсь накормить сладким. Отец улыбался.

«С Богом, сынок! С Богом!»

Осенью 1918 года его дивизион легких полевых орудий обороняет Симбирск. Потом отходит за Волгу. На стареньком колесном пароходике, забитом донельзя войсковыми чинами и беженцами, повозками и лошадьми, орудиями и ящиками с запасными частями и снарядами, Жора Анисимов занял место на полубаке. Его пулемет с продернутой лентой тут же, на тачанке. Пароходик, не давая прощального гудка, отшвартовался и пошел поперек реки. Волга широка, раздольна. А тут, откуда ни возьмись, советская речная канонерка. Выплывает и сходу как шарахнет из носового орудия. Столб воды до неба.

На пароходике паника. Лошади ржут. Люди кричат. Кто-то из винтовки приложился. Кто-то белую простыню на оглоблю вяжет и давай махать, дескать, сдаемся, не топите нас. Канонерка, эта бронированная махина, только ходу поддала. И снова из носового орудия: бам-с! На этот раз уже чуть было в сам пароходик не угодил снаряд. Водяными брызгами обдало через борт. Кое-кто от страху стал сигать вниз, в холодную воду.

Жору Анисимова словно ничего не касается. Он делом занят. Пулемет свой разворачивает, прицел подводит. И - не дожидаясь третьего выстрела с канонерки - по ней же из пулемета. На канонерке матросы получили закуску из свинца, кое-кто брякнулся на палубе - не брать им пароходик на абордаж, не петь больше их бандитского «Яблочка».

Вышла у красных заминка. Носовое орудие третьего выстрела не делает. Жора только наддает: получите, морячки, леденцы по пятачку! Другой офицер очнулся. Еще один пулемет заработал. Солдаты из винтовок начали жарить.

«Нб, возьми, еть...-т...-м...!»

Не ожидали на канонерке, что сидящее по самую ватер-линию дряхлое корыто, вдруг начнет огрызаться. А тут еще течением пароходик сносит. И дотягивает он до позиций нашей береговой артиллерии. Там на левой стороне батарея тяжелых гаубиц стоит. С высокого берега наблюдают. Как только канонерка пересекла пристрелянный рубеж, так и ударили всеми шестью орудиями. С канонерки по пароходику, наконец, стрельнули. А по самой канонерке с берега. Как ухнет!

Поняли краснюки, что эта железка с колесами им поперек горла. Попробуй-ка заглоти - подавишься и фельдшер не поможет. Машина стоп! Из орудий стали по берегу бить. А с берега беглым огнем - по канонерке. Один снаряд на палубе разорвался. Канонерка - полный назад. Пароходик зато полный вперед, к левому берегу, к хлипкой, едва сколоченной пристани.

За геройство и высокий воинский дух наградили тогда Жору первой его Георгиевской медалью. Сам генерал Ханжин прикрепил ее на его бушлат и произвел Георгия Анисимова в подпоручики Русской Армии.

Но не радовало это молодца. Казань взята красными. Что там - полная безвестность. Кто выбирается, страшные вещи рассказывает. Лютуют большевики, а с ними интернационал: пленные австрияки да полячишки, да евреи, да китайцы с корейцами, да латыши с чухонцами. Мордуют русский народ, жгут деревни вокруг, в самом городе убивают всех, кто им поперек. А в Казани милые сердцу отец, мама, сестры. Затосковал Жора.

После оставления нашими Самары в октябре 1918 года, юного подпоручика Анисимова направляют в Екатеринбург. Там он проходит краткосрочный курс при юнкерском училище. Парень он не гордый, хоть и офицерское звание имеет, но учится крепко. Вся Анисимовская порода такая, не раз говорил он потом. Получает основные знания о тактике и стратегии, о взаимодействии кавалерии, пехоты и артиллерии, о полковых и тыловых службах, о телефонных и телеграфных коммуникациях.

А на Крещение страшная весть пришла. Отца его в ЧеКа забрали. Кто-то донес про сына у Белых. В те годы много грязи всплыло. Большевики всю эту грязь себе в услужение, доносы и клевета - норма жизни. В ЧеКа отцу, Василию Александрычу, предложили сотрудничать. Только инженер Анисимов старой, доброй закваски человеком был. Когда его стали стращать, что, мол, вот сын ваш с Белыми, и это значит, что вам надо вину сына отбыть, работая на нас, рабоче-крестьянскую власть, на красных, то он только посмеялся над главным чекистом:

«Не сказать, чтобы вы были глупым, речь образованного человека слышу, а говорите полную чушь. Как же я, Русский человек, буду с теми, кто пытается моего сына убить?»

Василия Александровича расстреляли. Мать и сестер продержали две недели в тюрьме. Потом выпустили, но жить больше не дали - выгнали из дома. Пытались они уехать к тетке в Нижний Новгород. По пути младшая сестренка, Любочка, испанку подхватила. Сгорела в несколько дней. Как свечечка истаяла. Похоронена на станции Ч-ц. Когда мать и старшая сестра добрались до Нижнего, то оказалось, что сама Анна Павловна работает за служебный паек в театре, администратором, ее сын служит в военном комиссариате. С казанскими Анисимовыми они не желают иметь ничего общего.

Совершенно чужой человек, бывший чиновник губернской управы, и его жена, потерявшие на Великой войне обоих сыновей, дали им кров. Подкармливают, чем могут. Вот из их дома они и пишут сейчас о печальных и горьких новостях. Нет больше отца, нет и Любочки-Жавороночка.

Вскипел тут молодой подпоручик. В офицерском собрании, куда ему был доступ, речи стал говорить: господа офицеры, идти на красных нужно, не отсиживаться в теплых квартирах, не ждать, пока соберутся большевики с силами, бить их нужно повсеместно, рвать на куски, где бы не нашли... Много ли пользы было от уфимского сидения генерала Болдырева? Потеряли Поволжье, потеряли богатое хлебное Прикамье. Что на очереди? Россия?..

Одни офицеры кивали, соглашались. Другие пожимали плечами да в сторону принимались смотреть. Есть у нас начальство. Сами все понимаем. Но выше носа не прыгнешь, подпоручик. На то и существуют генералы, чтобы решения принимать, да полковники, чтобы нами командовать. И не нам за них это делать. Наш долг - приказы вышестоящего начальства выполнять. Скажут идти в наступление - пойдем. Скажут умереть в бою - умрем. И речи свои пылкие, подпоручик, придержите-ка. В армии нет места политике. Лучше выпейте портера, как раз свежего привезли, да сыграйте партию на билиарде...

Но там, в далеком Нижнем, страдали его мама и старшая сестра. Гордая мама - приживалка у чужих людей? Переполнялось сердце Жоры Анисимова ноющей болью и нетерпением. Любил он отца больше всего на свете. Его слова помнил каждую минуту своей жизни. Не сумел защитить его. Не уберег сестренку Любочку. Он, на чьей груди Георгиевская ленточка!

Случайно узнал, что в городе полковник Каппель находится. К полковнику на квартиру пришел:

«Господин полковник, я в ваших войсках дрался у Казани. Потом воевал под Симбирском. Сейчас доучиваюсь на кратковременных курсах. Знаю, что вы там, где будет наступление. Прошу вас принять меня в свою бригаду и направить бригаду на Нижний Новгород...»

Владимир Оскарович строго посмотрел:

«Подпоручик, куда мне направлять мою бригаду, будете решать не вы!»

Потом заглянул в лицо Жоры.

«Зайдите в гостиную. Я собираюсь ужинать, составьте мне компанию. Старых бойцов, - улыбнулся слегка в бороду, - да еще дравшихся под Казанью, я без чая никогда не отпускаю...»

Весной 1919 года началось большое и славное наступление Белых. Была отбита у большевиков Уфа, были взяты Бугульма, Бугуруслан. Подпоручик Анисимов со своей пулеметной командой отчаянно дерется под Бугульмой. Сначала наступают, потом обороняются. Потом снова наступают белые. И подпоручик Анисимов вылетает на тачанке во фланг бегущим красным. Поливает их свинцом, расстреливает красных армейцев из винтовки, забрасывает их ручными гранатами.

Здесь он впервые слышит о неукротимых Ижевцах. Им генерал Ханжин пообещал отпуск после взятия Бугуруслана. Они красные полки под Бугурусланом в шмотья разметали.

В полевом лазарете Георгий Анисимов познакомился с Митей Низовских. У Мити было пулевое ранение в грудь навылет. У Георгия осколочные ранения: левая рука, плечо, шея, бедро.

«Полковник Молчанов наш командир. Ничего, ладной офицер. Дело знат, ударников зазря под пулеметы не посылат. Сам - оторви и брось. Перед красным пулеметом в рост не встает, он к пулемету ложбинкой, ложбинкой, а потом гранату туда, да еще, коли мало покажется!..»

Удивительные вещи рассказывал Митя. Как восстал оружейный Завод, как отбивались от полчищ больщевицких. Как били матросов и китайцев в лесах вокруг Ижевского. Потом ловили их по деревням. Как ходили, смертный страх презрев, в «психические атаки» - и снова били красных. Били лопатами, кирками, штыками, знаменитыми ижевскими ножами. Чем знамениты те ножи? Сталью, которая легко куется да потом только звенит и не ломается. Умелый боец пробивает таким ножом кирасу. Секрет той стали верно хранят старики. Еще со времен суворовских побед под Измаилом вызнали у пленных турок - никому с тех пор не рассказывают.

Нет, полковника Молчанова тогда с ними не было. Он пришел позже. Когда взяли-таки большевики Ижевский. Когда отступили истерзанные роты и батальоны вместе с семьями, с домашним скарбом, с детьми, со стариками, за Каму-реку. Когда, изгнанные, сидели на мерзлой земле вокруг костров и стонали от бессилия. Тогда и пришел славный полковник, душа Ижевцев. Пришел и остался с ними.

Но вот было обещано: возьмем Бугуруслан - вернетесь в родной Ижевский. К своим домам о высоких крылечках, к палисадникам, к Заводской Трубе, к цехам, к станкам, к пруду, к тихой речушке Ижу...

Незадолго до Пасхи по деревянному крыльцу топанье тяжелых сапог. Ввалились гурьбой веселые парни и степенные мужики. Сразу к Мите:

«Собирайся, Митенька! Уходим, своих не оставлям!»

«Что, разрешили?»

Засмеялись.

«Когда это мы у кого разрешения спрашивали? Для нас высший начальник - мастер смены... Ну, и генерал-цейхмайстор, конечно!»

Митю Низовских буквально вынесли на руках. В окно видел Жора, как усадили его на мягкую рессорную коляску. Сами по бричкам да тарантасам попрыгали. И - айда! Свистнули, засмеялись, запели песню незнакомую, но красивую: про парочку на заводе, слесаря и рабочую девушку.

Незабываемое впечатление вынес из этого знакомства Георгий Анисимов. Вот оно что такое - свободные люди!

Рассказывал мне это старый белый воин, а сердчишко мое так и захолонуло. Так «генерал-цейхмайстор» тот мой предок был, мне прапрадедом приходится. Сына его, моего прадеда, красные каратели взяли прямо в загородном доме. Вывели его, жену, их детей. Прадед упал на колени:«Расстреляйте меня, детей не трогайте!»

Не знаю, не ведаю, что там дальше случилось. Искал по Интернету годы жизни моего прапрадеда-цейхмайстора, год рождения есть, а года смерти не показывают.

Песню же эту мне бабушка певала:

Вот на фабрике была парочка -

Он был слесарь, рабочий простой,

А она была - пролетарочка,

Всем известная своей красотой...

Старик рассказывает, я молчу. Что тут говорить? Слушать надо. Не всякий день с живой историей своего убитого народа встретишься.

...Оправившись от ранений, Жора Анисимов возвращается в строй. Уже офицер с приличным для его возраста послужным списком. На какое-то время становится командиром батареи легких полевых орудий. Батарею его перегоняют по железной дороге то туда, то сюда. Он засыпает снарядами конницу Гая и трижды перебивает неукротимую красную лаву. Он последними двумя снарядами подбивает красный бронепоезд, и тот, ошалев от точности трехдюймовок, пятится и скрывается за лесом. Старший фейерверкер Пахомов только шапку стащил с головы и перекрестился:

«Господи! И у нас - ни одного снаряда больше...»

Лошади почти все убиты или ранены. Из прислуги у каждого орудия по два-три человека осталось. Остальные либо лежат бездвижны, либо сидят и стараются перевязать себя и товарища своего. Сам Жора получил картечину в плечо. Правая рука висит бессильно вдоль тела. Он привязал ее ремнем к туловищу. Подходящая пехотная часть помогла взять орудия на передки и отвести батарею в безопасное место.

В то лето он отлеживался в госпитале в Ново-Николаевске. Сведения с фронта злили его. Не так все идет. Отступают белые. Нет единого кулака, чтобы хрястнуть по красноармейским бандам. К тому же, перебитые плечевые сухожилия никак не срастались. А у него одно желание - назад, на фронт. К орудиям, к тачанкам, в бои. Там, в Нижнем, мама и сестра. Там его семья. А папу... убили!

Генерал Дитерихс производит его в поручики. За бой с бронепоездом он удостоен Георгиевского креста 4-й степени. Его приглашают на банкеты. Он герой. Ему идет девятнадцатый год. У него красивый мужественный профиль. Молодость и сила в его лице. Военая форма великолепно сидит на нем. Белый эмалевый крестик на груди говорит о многом. Образцовый белый офицер! Французские репортеры слепят вспышками магния. Английский журналист задает ему нелепые вопросы. На балу-банкете он знакомится с двумя хорошенькими барышнями. Ляля Завадовская - дочка полковника Завадовского. Соня Берсеньева - дочь знаменитого купца и промышленника.

Однажды, он сидит с ними в городском саду, угощает мороженым. Они слушают вальсы, которые гремят в трубах и валторнах военного оркестра. Несколько пар кружатся на деревянном обшарпанном паркете.

Лялю Завадовскую уводит какой-то знакомый. Это рослый молодой штатский с выправкой военного.

«Георгий, - отставив мизинчик, сказала Соня, - а вы никогда не думали о том, что можно было бы уехать заграницу, переждать там все эти волнения, эту войну...»

«Нет, не думал».

«У отца есть два магазина в Харбине и еще один - в Шанхае. Ему нужен толковый молодой человек... И я вдруг решила...»

«Соня, вы знаете, мои чувства к вам... мне трудно это выразить... Вы мне очень нравитесь, Соня... - внезапно вспотев, выпалил он. - Но у меня остались там мама и сестра. Отец наказал защищать их. Мы должны вернуться за Волгу, отбить у красных все, вплоть до Москвы и Петрограда... Вот тогда...»

Только в сентябре доктора решили, что сухожилия в относительном порядке. Еще нужно было бы отлежаться. Пошли бы на пользу водные и терапевтические процедуры. Но поручик Анисимов нетерпелив: мне нужно бить эту красную сволочь! Доктор подписывает бумаги: годен к строевой.

Его направляют командиром пулеметной команды на бронепоезд «Свобода России». Чего он не ожидал увидеть, это какой разброд среди личного состава. Карты, женщины, воровство. Нижние чины пьют водку с офицерами. Офицеры ведут пораженческие речи.

«С кем воюем? Со своими воюем! Мужики только до мира и воли добрались. А тут – мы и наши генералы. Ну, да, долг, господа, все это несомненно! Долг надо выполнять, господа!»

Командир бронепоезда полковник Огольцов оказался изломанным человеком. Изломанным физически: ранения и контузии на Великой войне, тиф, от которого он едва не умер. Целыми днями он, - лицо серое, губы сухие, глаза мертвые, - сидел в станционном помещении, курил, пил чай и водку, чертил что-то на листке бумаги. Но еще больше полковник был изломан морально: полная безвестность насчет семьи, постоянное ожидание плена...

«Николай Станиславович, я нашел в своей пулеметной команде вот эти большевицкие листки», - Георгий Анисимов выложил перед своим начальником несколько листовок.

Огольцов пожал плечами.

«Кто-то на подозрении? Нет? Не можем же мы арестовать всю команду...»

Паровозы постоянно стояли с холодными котлами. Практически это означало полную беззащитность бронепоезда. Паровозные бригады часто менялись. Одни куда-то исчезали. На смену им приходили другие. Расхлябанные, крикливые. Глушили разбавленный спирт с артиллеристами и пулеметчиками. Вели разговоры о близком окончании войны: никому не остановить сокрушающий красный вал! Надо сдаваться...

После поражения под Челябинском это было основным настроением у многих. Георгий Анисимов подал рапорт о переводе его в любую другую строевую часть. Через станцию проходила Волжская кавбригада полковника Нечаева. Нечаевцы, опаленные боями, но не утратившие воинский дух, были рады увидеть в свох рядах молодого поручика, знатока пулеметов.

Полковник лично побеседовал с Георгием Анисимовым:

«Были у Каппеля? Спрошу позже о вас, поручик. Покажете себя в бою».

Он дрался с нечаевцами на Тоболе и под Петропавловском. Сидел на кургане с двумя пулеметами, пулеметной командой о двенадцати стрелках и с двадцатью казаками. Красные густо шли. Казаки из карабинов по красным щелк-щелк, а сами позади себя посматривают: где там мой конек, если что, так утеку, ветром свистну вдалеке. Пулеметчики, почти все фронтовики с Великой войны, держались серьезно и независимо.

«Если за Ишим нас столкнут, господин поручик, побежит народишко...»

«Значит, нам здесь стоять!»

Два красных полка возле этой переправы через безымянную речушку пучились-корячились без толку четыре дня. Уложили не меньше двухсот человек только убитыми. Посчитали красные, что держит оборону не меньше батальона. Подтянули артиллерию, вызвали аэропланы. Ничего не увидели со своих аэропланов красные летчики. Только курганы, да степь, да камыши, да тоненькая лента речонки.

Когда на пятый день двинулись огромными силами, то вдруг сбоку налетели на них казаки. Со свистом, с гиканьем, неодолимой лавой шли. Откуда взялись, никто не знает. Перерубили артиллерийскую прислугу, обозных, инженерную роту, штабных красного полка.

И подхватив своих, весело перескочили через речонку. А заодно сожгли единственный паром. Оказались сотней казачьего генерала Мамаева. Вел их хорунжий Поливанов, молодой, удалой, с тонкими подбритыми усиками.

Ночью сидел Анисимов у костра «мамаевцев». Жарили мясо, пили ром, захваченный у красных. И тот же хорунжий, к удовольствию своих казаков, выводил красивым звонким голосом:

«Как на дикий берег,

как на черный ерик

выгнали казаки

сорок тысяч лошадей...»

Ночь была морозная. Звезды блистали золотым песком. Кто рассыпал этот песок по необъятному черному небу?

Через месяц Георгий узнал о судьбе бронепоезда - он был взят налетом «партизан», вся команда его была порублена и перевешана. Полковника Огольцова пытали, потом обезглавили и бросили его изуродованный труп на станции. Вместе с ним погибли все девять офицеров и два десятка нижних чинов. «Партизаны» пленных и сдающихся не щадили. Им некуда было их девать.

Вот такие лапти-армяки-да-треухи!

С остатками нечаевцев проделал Анисимов весь Ледяной Сибирский поход. Жуткий то был поход. Качалась в седлах казачья рать, тоже все обледенелые, в сосульках на бровях и усах, в овчинных тулупах, в шерстяных обмотках и бабьих шалях на головах и через грудь. Шли стрелки, намотав на головы покрывала, скатерти, шарфы, рогожи. Брели измученные артиллеристы, бросая орудия, зарядные ящики, сани и сибирские кошевы с запасными частями.

Тянулся бесконечный обоз по Щегловской тайге. Как и все, Анисимов мерз, голодал, надрывался, помогая коням вытаскивать возки и сани, грелся у огромных костров. Грыз мороженую конину, запивая спиртом. Тем же спиртом растирал себе обмороженные руки и ноги. Хоронил погибших от тифа и ран, заливая их водой. На всем протяжении хода стояли эти ледяные могилы - с замерзшими трупами в них.

Запомнил, как стоял какой-то полковник перед потухшими кострами. А вокруг костров - десятки людей, на бочках, на кедровом лапнике, на клочках сена. Полковник, маленький, с заиндевелым лицом, кричит:

«Перемрете, братцы! Айда! Не спать! Вставайте!»

Его люди даже не шевелятся.

Так через них и прошли потом несгибаемые Ижевцы генерала Молчанова, шибко пробежали Уфимцы генерала Пучкова, ватагой валили Уральцы полковника Бондарева, пытались держать строй Сибирцы подполковника Мейбома.

Мимо промелькнул возок с генералом Каппелем. Ехал Владимир Оскарович вместе с генералом Сахаровым. У обоих сосульки на усах и бородах. В другом возке везли горящего в тифозной горячке генерала Имшенецкого.

В Чите, в январе 1920 года Георгий Анисимов хоронил генерала Каппеля. Стоял в рядах офицерских чинов «каппелевцев». Многие плакали - нет, это ледяной ветер выбивал слезы из глаз. Каппеля любили, ему верили. Георгий Анисимов никогда не забудет, как пришел он на квартиру Владимира Оскаровича. И как тот сказал ему: «Я своих, с кем дрался под Казанью, без чая не отпускаю...»

За Сибирский поход приказом главнокомандующего генерал-лейтенанта Войцеховского поручик Георгий Анисимов был произведен в штабс-капитаны.

Потом был Харбин. 1921 год.

Тысячи и тысячи их, русских воинов выбросило в Китае. Кто-то попал в роскошный торговый Шанхай, кто-то в казарменный и смурный Гирин, кто-то оказался в Мукдене и Тяньцзине. Георгий Анисимов оказался в русском Харбине.

Трудное житье на «Нахаловке». То в одной халупе, то в другой, под камышевой крышей. Рыбачил с казаками. Пил с ними ханшинку, пел с ними старые казачьи песни. Пытался хоть как-то устроиться в городе. Придирки китайских властей. Подойдет такой босоногий «полицейский» и давай палкой махать. Где паспорт? Как сюда попал?

«Как попал? По железной дороге приехал», - спокойно отвечал Георгий и так смотрел на китайца, что тот палку опускал.

Нашел работу на Пристани. Временную и дешевую, но работу. Должен был с Пристани до Модягоу с лотком пройтись. Потом по улицам Модягоу гулять, что тот самый офеня. Первая кучерявая бородка скрывала румянец стыда. Георгиевский кавалер, боевой штабс-капитан - и торгует жареными земляными орешками, соленой фисташкой, китайскими конфетами, о которые только зубы поломать, а еще сахарной ватой, карамельками да пакетиками с изюмом.

О матери и сестре ни на миг не забывал. Друзья кто на вечеринку, кто на свидание, кто за учебники. Он же... Что те китайцы, хватался за любую работу. Шестнадцать часов, двадцать часов в день - все нипочем. Ты только плати, хозяин. Из нищенского заработка откладывал на тот час и день, когда сможет вывезти их на волю из советской кабалы.

С армейскими чинами связи не порывал. Едва генерал Молчанов объявил, что идет в поход на Хабаровск, штабс-капитан Анисимов тут как тут:

«Ваше Превосходительство, вот мой послужной список. Знаю пулеметы, почитай, всех систем... Служил под командой генерала Нечаева. Если Дмитрий Низовских с вами, то он может дать мне рекомендацию».

Генерал Молчанов был худой, длинноусый, с глубоко-посаженными умными и печальными глазами. На плечах у него были простые матерчатые погоны с синим кантом.

«Вы знали Низовских?»

«Так точно, Ваше Превосходительство!»

«У меня в отряде мы попроще, Георгий. Можете называть меня просто по имени-отчеству...»

«Хорошо, Викторин Михайлович».

С генералом Молчановым брал Хабаровск в 1922-ом. Командовал пулеметным взводом. Под селом Спасским сдерживал натиск густых советских цепей. Вел убийственный огонь из своих трех пулеметов. Уже зеленую ракету пустили позади: отходить! Уже и по телефону ему сам Викторин Михайлович приказал: отходить! Уже и прислал конного офицера с приказом: отходить!

«Нет, Володя, - кричал Георгий офицеру. - Мало я еще красной сволочи перебил!»

Погибнуть хотел в том бою. Понял, что не удержать им Спасского. Но не мог больше представить себе, что он будет опять в Харбине торговать фисташкой и карамельками. Нет жизни вне родины, нет жизни без России!

«Подходи, нечисть! Карамельки - три копейки... Нажретесь вы у меня!»

Направили красные на ту сопку огонь своих батарей. Смешали взрывами снег и землю, людей и лошадей, лед, огонь, металл и дерево. Контуженный, иссеченный осколками, ничего не соображающий, был выхвачен штабс-капитан Анисимов из того ада казаком. Подхватил его уссуриец, полетел прочь, что тот ветер в заснеженной степи. Очнулся Георгий на санях, бок стынет – от вытекшей крови. Поднял голову. Сани ползут по заснеженному простору – застыл Амур-батюшка, подложил под полозья свою мощную ледяную грудь.

В лазарете в Гирине встретился еще раз с Викторином Михайловичем.

«Уезжаю в Корею, потом в Японию, Георгий. Когда поправишься, вызову тебя. Не теряй связи. Ты – наш, Ижевский, «каппелевец»...

«Я эту сволочь хочу бить, Ваше Превосходительство!»

«Понимаю тебя. Нет у нас больше сил. На данный момент...»

«У меня есть, Викторин Михайлович».

«Бог тебе в помощь, Георгий!»

Только оклемался от ранений да контузии, сразу же связался с такими же, как и он, несмирившимися. Поехал к атаману Семенову. Вел с ним трудный разговор. У Семенова была вражда с «каппелевцами» и лично с Молчановым. Доходило до стрельбы. Но в этого молодого штабс-капитана (неужели вам всего 23 года?) атаман Семенов поверил. Направил его к своим людям.

Четыре раза ходил штабс-капитан Анисимов на советскую территорию. Всякий раз устраивал жестокую войну. Начинал с неуловимого броска через границу. По секретным тропкам, через потайные пути. Захватывали рабочий поселок или село. Гепеушников кончали на месте. Милиционерам предлагали переходить на правую сторону. Многие переходили. На партизан «с той стороны» смотрели со страхом и надеждой.

Хорошо чувствовал людей Георгий Анисимов. Объявлял: «Не бойтесь, поживите свободно, пока мы здесь!» И заводил народные гуляния: из колхозных закромов приказывал выкатывать бочки с рыбой, ящики с сухофруктами, консервами и другими продуктами питания. Его партизаны раздавали обнищалым колхозникам зерно, мануфактуру, обувь со складов. Не без выпивки, конечно. Шла в ход советская «рыковка», которой на складах оказывалось сотни и сотни бутылок. Но безмерного осатанелого пьянства Анисимов не допускал.

«Пьяный - ни с девкой, ни на лошадь, ни даже песню не споет...»

Его партизаны, как на подбор, молодцы, усачи, бородачи, из казачьих родов, из кержацких заимок, сами не охальничали и местным не позволяли. А вот песни пели - что там хор Жарова! Такие красивые песни подсоветский народ уже и позабыл.

«Любо, братцы, любо!

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом

Не приходится тужить...»

Краснюки злобились. Гудели провода, трещали телеграфы, передавали приказы. Поднимались в воздух авионы. Стягивались в район советские регулярные войска. Перебрасывались карательные части. В снег, в метель, в мороз! Шли пешими и конными колоннами. Затягивали петлю.

Попев задушевно да попраздновав в волюшку, отбивались от карателей белые партизаны. Уходили в сопки, исчезали в снегах, растворялись в туманах. Иногда, после густой частой перестрелки, оставляли после себя капли крови алой. Шли по этим следам каратели, волчьими стаями тянулись. Казалось, вот-вот схватят они раненого! Вот, за следующим поворотом, вон в той ложбинке... Только вдруг в утоптанной ложбинке исчезали и следы, и капли крови. Будто прилетели за белыми «бандитами» огромные орлы и унесли их на своих крыльях. А вокруг стояли двухсотлетние кедры. И сверкал снег миллионами ярких отблесков на их пышных ветвях.

Последний переход оказался малоудачным для Георгия Анисимова. Видать, большевицкая агентура сработала. Ждали их гепеушники на той стороне. Встретили ружейно-пулеметным огнем. Анисимовцы сразу потеряли трех человек. Другие рассыпались по тайге. Иди-ка, поищи, краснючок!

Труднее всего оказалось командиру. Засела советская пуля в ноге штабс-капитана. Как выскочил, один Господь ведает. Шел по горным ручьям-перекатам. Брел  по тайге. Их последних сил полз на острые сопки. В потаенном зимовнике, еще там, на советской земле, сам себе выковырял пулю. Чуть кровью не изошел до смерти. Потом в забытьи двое суток. Очнется от нестерпимого холода, подбросит поленья в печку, от головокружения опустится на старую, прошлогоднюю хвою...

Да, ну вот, а дядька моей бабушки отвоевавшись, затосковал по мирной жизни. После лагеря в Гирине, сдав винтовку и все боевые причиндалы, подался в Харбин. Нашел работу в ремонтных мастерских. Их, Ижевских, там собралось человек тридцать. Кто сумел семьи загодя через границу перебросить, тот и молодец. Теперь каждый день щи с мяском, а то шанежки с молочком. А кто не успел? Плачь, рви волосы, посыпай голову пеплом. Один как перст. Хорошо, хоть когда свои пригласят, там на Маслену, на Пасху, на Троицу, на день рождения иль именины. Только не всяк день те именины, не каждый месяц и Маслена.

Да еще отец моей бабушки, то бишь мой прадед по женской линии, что ни встреча, то соль в кровавую трещину втирает:

«Вляпались, Сашка, мы с тобой. Твоя молода ишо, не знаю, ждет ли. Моя тоже не стара, хоть и четырех принесла уже... Жить бы да жить. Только как жить, когда степь да хунхузы, да море Байкал да реки неодолимые, Сибирь вся как есть между нами разлеглась, у-у-у, паскуда!»

Свешивались буйные головушки.

Тут ни водочка харбинская, ни ханшинка китайская грусть-тоску не разгонят.

Еще советские агенты масла подливают:

«Родина вам все простила. Что вам делать здесь, среди этих косоглазых образин? Живете, как на вокзале. Оно и есть, почитай, на вокзале. Это у генералов да полковников чемоданы добром набиты, живут и здесь в хоромах, у вас же, трудового народа, одни котомки холщовые. Экие недотепы. Возвращайтесь домой, к своим...»

И ведь пошли назад. Поехали. Можете себе представить, Георгий Васильевич?

Но молчу я, про себя думаю, может, когда в будущем, поделюсь со старым белым воином. Расскажу, что Харбин тот я на карточках видал. Мне мать тайком карточки из сундука доставала, показывала. Красивый город. Нарядный. Автомобили не-советские, люди – как до-революционные там, в котелках, в штиблетах, в сюртуках, в кепи непривычного покроя, хотя проставлен год - 1930. В том году колхозы вовсю стали вводить, несогласных мужиков ссылать, поэт Маяковский застрелился, а мой отец родился...

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

 

 

 

ПРАВОСЛАВНЫЕ  ВЕРЯТ  В  ЧУДЕСА!

Г.М. Солдатов

В прошлом номере Верности Но. 164 была  опубликована статья  Н. Смоленцева - Соболя «Эмиграция путь в будущее». На своем блоге В. Черкасов-Георгиевский сделал к ней критические замечания. Нужно заметить, что Н. Смоленцев жил, как и Владимир Георгиевич,  в бывшем СССР,  и помнит действительность  и понимает,  что ничего в Отечестве ни экономически,  ни политически не изменилось.  Он приехал в США вскоре после развала Союза на республики и за годы жизни за океаном познакомился и привык к иной жизни. В. Черкасов американской жизни не знает,  и как многие жители в РФ,  никогда не поймет. Поэтому он судит о жизни в Америке по получаемым письмам от психов и шизофреников, которым, выехавши из Отечества,  кажется, что кто-то из правительственных органов ими интересуется, кто - то за ними наблюдает, кто-то их хочет куда-то завербовать. Этой болезнью подвержены, к сожалению, некоторые из наших соотечественников, живших в СССР, а теперь в РФ.  Если они приезжают в США, то сами должны работать и себя прокормить. Никто им ничем не обязан! А насчет политического убежища – даже смешно говорить – всякий психопат-шизофреник даже американец,  подозревает, что за ним кто-то следит – хочет его убить, ограбить или изнасиловать. Так что, нужно приехавши в Америку работать и уметь думать,  как работу найти,  а не собираться садится кому-то на шею! (Вспомните фразу из Священного Писания: «кто не работает, тот не ест!»).

Если бы,  Владимир Георгиевич обратился ко мне, например, то я бы ему составил длинный список того,  чего у меня в Америке нет,  но хотелось бы иметь. В нашем городе, например, почти невозможно купить копченое сало (простого много), нет в продаже селедки (редко привозят, а так хочется),  нет прекрасного черного ржаного хлеба (в магазины привозят на самолетах из Канады - приходится самому печь – слава Богу, в Свято-Троицкой Семинарии научили),  нет прекрасной как в СПетербурге колбасы, в магазинах много обуви,  но вот лаптей в продаже нет! (Буду, благодарен,  если В. Черкасов меня облагодетельствует и пришлет мне в подарок пару!). Нет у нас в Америке многого,  что имеется в Отечестве.  Органы действительно,  могут наказать за приготовление и продажу кваса! (И тоже мне так бы хотелось, выпит квас или мид!).   Так что чего только у нас здесь нет!?  А у вас есть!

В. Черкасов ссылается на письма из Америки. Но американцы  - это люди английского, немецкого, мексиканского и других наций происхождения. А есть также и индейцы в резервациях! (Один из местных индейцев приняв православие, из пресвитерианства став православным священником в РПЦЗ, еще до унии с МП,  часто приезжал в Миннеаполис, служить на английском языке в русском Пантелеимоновском приходе. Всей семьей мы ездили к нему в гости в штат Дакоту, где о. Мартин Брокенлег (Поломанная Нога) познакомил нас с  индейцами из резервации,  включая семью Манигорсес (Много Лошадей). У них, конечно, своя культура и обычаи.) С этим нужно считаться. В Нью-Йорке живут люди различного происхождения, и все к этому привыкли. В провинции дело обстоит иначе. Мой сын живет, например, в Канзасе, где целые городки, населенные немцами. Одни населены почти исключительно католиками другие протестантами. Попробуйте к ним вселиться или к нашим южанам. Они не захотят с вами иметь дело, принимать вас в свои клубы или организации. А если вы полезете к цветным или азиатам?  А другой мой сын,  живет среди мексиканцев,  с которыми у него прекрасные взаимоотношения. А вот белолицые,  моего сына за дружбу с ними обзывают различными эпитетами. Так что те люди, которые писали В. Черкасову,  Америки не видели,  и не знали,  где им нужно было искать свое будущее.

А какое впечатление составится у иностранца в РФ,  встречая людей из различных национальных групп. Он, также описывая их, будет говорить – русские так себя ведут или они были неприветливы? Будет ли это справедливо? Так почему же тогда обвинять американцев как это сделали корреспонденты В. Черкасова?

Мы, живя в Зарубежной Руси, сочувствуем нашим соотечественникам в Отечестве и считаем, что там создалось   критическое для русских людей положение. Как так может случиться, что в столице государства природное население в меньшинстве? Как может быть терпимо,  что иноплеменцы живут за счет природного  населения? Как получилось, что даже, когда немногочисленные, патриотически настроенные соотечественники, пожелали  вернуться в Отечество, то правительство РФ им не содействовало и даже чинило препятствия в переселении?

Представления жизни об Америке у В. Черкасова ошибочны. Большинство наших русских братьев,  по вере и крови, после тяжелой советской жизни в Отечестве извините за выражение «насобачились» и быстро берясь за любую работу,  для проживания выдвигаются по службе, занимая хорошо оплачиваемые работы. Они находят места, где живут такие же, как и они, переселенцы из Отечества, находят православные храмы, места, где можно купить книги на русском языке и смотришь -  через несколько лет у них свой домик с огородом, клумбами цветов и т.д. Так что русские живут здесь по правилу «С Божьей помощью и каждый человек кузнец своего счастья». 

Вообще В. Черкасова трудно понять - что и кого он защищает, против чего он, собственно говоря, воюет? Пару лет тому назад в Верности были помещены пару статей Ларисы Анатольевны Умновой. Ой, как на нее в письмах и Интернете обрушился Владимир Георгиевич! Потом он напал на некоторых из членов правления нашего Общества Митрополита Антония - а за что не известно! А теперь,  после того,  как на сайте РИПЦ была помещена статья Валентины Дмитриевны Сологуб  «У Бога нет ничего ненужного»,   он со звериной яростью накинулся на нее в своем блоге. У ее соседей случился пожар. Ее дом не пострадал,  и она считает это чудом по случаю того, что у нее несколько часов до пожара гостили духовные лица с  «Благоухающей Иконой Иверской Божией Матери».  В. Черкасов не считает совершившееся  как чудо! Какое у него для этого право – разве Господь Бог должен кому-либо сообщать, когда Им совершается чудо? Каждый день вокруг нас происходят чудеса. Их нужно видеть и благодарить Господа за все нам предоставляемое.

В. Сологуб очень религиозная и национально-патриотическая дама. Для нее,  то, что произошло,  неоспоримое чудо, которое никто не может отрицать и высмеивать,  так как это могут делать только те,  кто воспитан на литературе известного сатаниста Емельяна Ярославского, который подводил в борьбе с религией,  всевозможные,  даже глупые доводы и объяснения. В. Черкасов в своей критике дошел даже до того, что высмеял посетившую дом В. Сологуб Икону Божией Матери!

Может быть, на самом деле В. Черкасов против литературных произведений  Валентины Дмитриевны? Они писались в защиту Православия и написаны с большой любовью к Церкви и Отечеству.  Мы должны ей за ее труды быть благодарны. Конечно, ее труды не могут нравиться  сатанистам, руководству МП и неокоммунистам! Как им может нравиться такая ее книга как «Кто Господень – ко мне» Антология русской Монархической мысли, Мо. 2007 или «Договор с Преисподней»  (Поклонение огню), Мо. 2007.

За такие книги ее нам всем нужно благодарить от всего сердца и быть счастливыми, что Господь Бог посылает нам таких дам-борцов за Православную Правду!

Враги Православной Церкви также прежде отрицали чудотворные иконы и мощи, они, подвергнувшись влиянию диавола,  отрицали Библейские и совершенные Святыми чудеса.  По этому пути, к сожалению, пошел и В. Черкасов. А для истинно верующих людей чудеса  всегда были действительностью.  Ежедневно совершаются Господом чудеса,   и часто мы их  по причине охлаждения сердца, не замечаем,  и не чувствуем, но,  все же должны в вечерних молитвах благодарить за них Господа!

 

 

 

ЭМИГРАЦИЯ РУССКИХ КАК ОНА ЕСТЬ

Николай Смоленцев-Соболь

То, что мы, русские, постоянно уходили и уходим из той, оккупированной страны, непреложный факт. Мы уходили в 1920-х годах сотнями тысяч, мы уходили в начале 30-х, пока границы советского лагеря были проникаемы. Здесь я познакомился с потомками крестьян, которые переплывали Каспий на барках в Иран, переходили границу с Китаем в Забайкалье и на Дальнем Востоке, подкупали польских и румынских пограничников на западной окраине СССР, ускользали через сопки в Финляндию.

Меня поразил сам факт, что это были не дворяне, не интеллигенция, не военные, а именно крестьяне, люди земли, не ведавшие иной жизни, как в провинциальном уезде, в селе или деревне, одним словом, на родной земле. Именно этот довод сейчас нередко звучит в устах охранителей Системы: как можно жить без родной земли? И под спекуляцию этим чистым чувством привязанности к семейным очагам, к звукам в дедовском доме, к запахам в поле, к всплескам на тихих русских речушках, к воспоминаниям о теплых материнских руках, - безбожные охранители Системы угнетают в русских людях другие большие и естественные чувства, чувство воли и чувство Бога.

Лет десять назад старик Сердцев, почти столетний тогда патриарх большого многочисленного клана русских прихожан в церкви преп. Сергия Радонежского на Толстовской Ферме, на мой вопрос ответил примерно так:

-А что земля, если все колкозное? С Богом тебе везде будет дом, будет семья, а значит везде будет родина.

Его отец со всей родней, простые сибирские крестьяне, в самом начале 30-х, когда пришли разные уполномоченные да председатели да оперативные работники и стали раскулачивать деревню за деревней, ждать не стали. Они погрузили свой скарб на телеги и отправились через известные им тропки-дорожки через кордон. И не только вышли из «страны строящегося социализма», но и не пропали за границей, в конце концов добрались до Америки. Их потомки сейчас далеко не бедствуют. Но что ни воскресенье или другой церковный праздник, так все в церкви. Славят Господа за все!

Поначалу тем, кто прожил там, в Эсесерии – Эрефии тридцать-сорок лет, это может показаться непривычным. После устойчивой советской истерии на предмет любви к родине и неожиданно сталкиваться с таким пониманием жизни: Бог над нами, Он превыше всего, Он ведет нас, Он – смысл всего. В настоящей русской жизни, в жизни наших предков, это было естественным пониманием бытия. Если мы считаем себя русскими, то прежде всего нам надо вернуться к ее незыблемым основам.

Помнится, несколько лет назад, на одном из Интернетских форумов затеялся у нас спор с одним из «православных патриотов» оттуда, из РФ. И спор остановился на последнем моем доводе: у тебя есть Евангелие и у меня есть Евангелие, покажи мне хоть одно место, где бы Господь нас учил, что надо держаться за землю несмотря ни на что. Процитируй и укажи в Господнем Слове, что выше родины нет ничего.

Мой оппонент стал приводить разные цитаты из Святых Отцев. Но я возвращал его к тому же: напомни мне Слово Господа нашего, в котором он бы ставил приоритет одной земли над другой землей. Святые Отцы делали великое дело, неся Свет Христов людям, однако видно невооруженным глазом, что тот же Тихон Задонский нередко высказывал то, что нужно было земным властям. Хорошо, что власти были православные и жизнь в его время была христианская. Были православные цари, были православные судьи, было православное воинство. Не было тогда очевидно, что толкование Тихоном Задонским некоторых сторон жизни входит в противоречие с христианскими основами.

Но вот не стало ни властей православных (не станете же вы утверждать что подполковник КГБ В. Путин – православный!), и сами принципы жизни за 90 лет так изменились, что впору их называть языческими и анти-христианскими, и оказалось очевидным, что для спасения души и тела надо вернуться к Богу. А в учении Иисуса Христа нигде и никак не прославляется так называемый патриотизм, но прославляется верность Господу. Нигде не найдете вы обращения: отдай жизнь за родину и будешь спасен!

Что же такое верность Богу? Это взыскание Царства Небесного, которое и есть суть православной жизни. Иисус призывает нас: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все приложится вам (Матфей, 6, 33). А на допросе у Пилата, перед Cвоей смертью на кресте за грехи наши Он же сказал:«Царство Мое не от мира сего...» (Иоанн, 18, 36). И многажды в Священном Писании повторяется, что земное, мирское, от людей, материальное – это тлен, прах, смерть.

Так что же мы должны искать? За что держаться, как за спасительную соломинку? За страну, где лицемерие и ложь стали основой бытия? Где сначала убивали священников, разрушали храмы, уничтожали великую православную культуру, а потом, по очередному извороту безбожных властей, обратили священников да диаконов из работников культа в идеологических работников, настроили культовых зданий, назвав их церквями, стали напоказ креститься и стоять со свечками перед телекамерами, хотя безо всякого стеснения продолжают поклоняться золотому тельцу, вытравляя из душ нечаянные ростки искренней веры. Так это против православия!

Пример второй волны нашей эмиграции, послевоенной или, как ее называют еще, власовской, уникален в этом смысле. Эта волна длилась с 1941-го до начала 60-х. Эмиграция этого времени уникальна тем, что это был массовый ответ народа на чекистско-большевистский режим. До двух миллионов бывших советских людей сделали осознанный выбор между «советской родиной» и потерей семейных очагов в СССР.

Уникален этот пример еще тем, что само появление в Зарубежье сотен и сотен тысяч подсоветских, неожиданно обернулось расцветом Зарубежной Церкви. Представляется, что даже высшие иерархи РПЦЗ не ожидали такого. Русские, вырвавшись после войны из лап особистов и смершевцев, разбежались по огромным пространствам земли. Зачастую без каких-либо целей или планов. Без денег, без родственников, которые бы приняли и помогли на первых порах. Бежали куда Бог наставит. Останавливались только где-нибудь в заброшенном городке в Венесуэле или Перу, на хуторах в Аргентине, в бедных кварталах Рио или Чикаго или Торонто.

Здесь, в Нью-Йорке, послевоенные русские облюбовали кусок западного Гарлема, примерно от 110 улицы и выше, до 170-х. Этот район скоро стал называться «Москва-на-Гудзоне». Я был знаком со многими из них. Их рассказы и жизненные истории были нередко удивительны в своих поворотах. Тот еще при германской оккупации записался в фолькс-дойче и сумел выбраться с отступавшими войсками, этот бежал от выдачи советским, прыгнул с моста в Драву, нырял от пуль стрелявших по нему британских солдат. Третий попал на рудник в Германии, а после войны – по набору! – на  шахты в Бельгии. Страшный труд, каждый день риск был заваленным – он как раз ставил деревянные подпорки и убирал их, когда проходка заканчивалась.

-Ну что, вспомнил мамины молитвы, она же была рождена еще до революции. Каждый день встаю с молитвой: Господи, прости и помилуй меня грешного! Да буди воля Твоя! Иду работать, спускаюсь под землю. Ночью прихожу с работы, похлебаю луковый супчик: Господи, за все благодарю Тебя, еще один день дал мне, спасибо Тебе, Иисусе Христе!

И что обнаружилось вскоре: где три-четыре русских семьи вместе оказываются, там начинают молиться соборне, добывают Евангелия, служебники, разузнают, нет ли где настоящего священника. Это было естественным движением душ. Священники той поры были, как правило, старой закалки. Получив приглашение от нескольких семей, заброшенных в дальний угол Уругвая, ехали за сотни верст. Где на автобусах, где на мулах, где пешком шли. И был праздник у русских – священник прибыл. Молельное помещение налаживалось, ставился алтарь и престол, появлялись иконы, зажигались свечи, звучали прекрасные песнопения.

Таким образом, после войны по всему миру появились не десятки, а сотни и сотни маленьких приходов. Труд на свободе – иного качества. Даже самый тяжелый и черный труд возвращается вам здесь и материальным благосостоянием и духовным укреплением. Так что неудивительно, что уже к концу 50-х приходы окрепли настолько, что стали либо покупать церковные постройки и здания, либо строить сами.

И это восхитительно бывает, едешь по самой что ни на есть провинциальной Америке, в радио музыка бренчит, какой-нибудь Джонни Кэш или Мерл Хаггард, в подстаканнике на приборной доске у тебя кофе, прихлебываешь время от времени, думаешь о чем-то американском... и вдруг из-за сосенок – луковка родной Христовой церковки. С крестом православным. И тогда, совсем неосознанно даже, сворачиваешь, затормаживаешь, выходишь из машины и крестишься и молишься нашему Господу: спасибо Тебе, Боже мой, что наставил и привел, славу Тебе возсылаю, спасибо Тебе за все!

Откуда она здесь, церковка? Из СССР? Нет, она из старой, доброй, щедрой, боголюбивой, святой Руси. Давно умерли те, кто по пятачку, по гривенничку собирали деньги на ее постройку. Кто по субботним дням, да свободным вечерам приходил сюда, и помолясь, начинал колотить молотком, работать пилой, мешать раствор, класть кирпич, поднимать стропила, вставлять окна, красить, белить, украшать храм Господень. Они умерли, а церковка стоит. Дух православный свидетельствует.

О так называемой «третьей» волне, диссидентах 60-70-х прошлого века, в этом отношении можно сказать тоже несколько слов. Было у них то, чего и в помине не было у старой, Белой эмиграции, что постепенно изживалось и во второй, «власовской» волне. Это – великое самомнение и чисто советская гордость. Их было немного, Система не очень охотно выпускала их за рубеж. Но они были очень плодовитые, писали много, разно, и... редко, когда о Православии. Не было русское православие их любимой темой. Да и вели они себя, как это помягче сказать... неадекватно.

Например, в одном из приходов Нью-Йорка, где я тогда окормлялся, стала появляться дама. Далеко не молода, лет шестидесяти. В широкополой шляпе, с вуалью, в темном платье... точнее мини-платье, еще точнее – микро-платье! Нижняя кромка его была подрублена так, что вовсе не самые красивые ноги выделялись  почти от самого места прикрепления к туловищу. Да еще обтянуты они были чулками в крупную сетку.

Наши великолепные белые старухи молчали. Я спросил, что это за чудо появилось ниоткуда. Они назвали мне имя, когда-то, в 60-70-е, гремевшее по радио-голосам – это его вдова. Я спросил, а как бы этой вдове давно отгремевшего диссидента, подсказать, что в таком виде в церковь являться нельзя? Старухи пожимали плечами: можно, конечно. Но стоит ли связываться? Ее мы знаем, у нее очередной приступ «религиозности», скоро само пройдет. Они были правы, скоро приступ прошел.

Интересно, что при общении с людьми из староверских общин, настоящих, не карнавально-маскарадных, а из тех, чьи прадеды и пра-прадеды прибыли на эту благословенную землю сто - сто двадцать лет назад, они подтверждали: ни голых пяток у женщин не должно быть видно, ни волос на лбах или висках, ни обнаженных локтей или, упаси Боже, низких декольте или штанов... Все строго, все правильно, никаких послаблений!

Они не одни такие, сохранившие все свое старое и традиционное в целости и неприкосновенности. Америка – страна, в которой твой мир имеет право на существование, как бы ни был он чужд окружающим. В этом сила и непрерывно растущая мощь страны. Большие и сильные общины американских японцев, китайцев, индусов тому доказательство. Амиши, потомки немецко-швейцарских переселенцев 17 века, все так же не признают в 21 веке ни электричества, ни автомобилей, ни пестицидов и гербицидов. И потому ездят на своих телегах и колясках, выращивают скот и овощи-фрукты по старинке, и продукты их труда идут нарасхват, в их ресторанах всегда полно народу, их мебель, тканные вещи, кожаные изделия ценится на рынке, общине чужды всякие новшества, как социальные, так и религиозные. И община естественным образом растет, пользуясь волей и веря в Бога.

О четвертой волне, советских евреях, которые клянутся и божатся, что их в СССР-РФ преследуют по религиозным основаниям – и преследуют, конечно, русские! – собственно говорить нечего. Их много, говорят, что более полутора  миллионов только в Америке. Добавьте еще сотни тысяч, уехавших в Канаду, в Западную Европу, и картина будет ясна. Они давно уже получили название «туристов», все катаются туда-сюда. В Москве они – американцы, в Америке они – «русские»!

Но те из них, кому неожиданно Господь дал свет в сердца, действительно приходят к православию. Их очень мало, истинных, чистых и честных сердцем. Когда встречаешься с ними, то не можешь отделаться от странного теплого чувства: да свой же он, русский!

Помню одного, звали Олег К. Немолодой, высокий, худощавый, с длинными пальцами – рабочими пальцами музыканта. Жена его была этническая русская, оттого дети не проходили по каким-то там параметрам для эмиграции в Израиль. И они приехали сюда, в Нью-Йорк. В советской жизни жена была актрисой в областном театре драмы, и здесь все пыталась пробиться, может быть, даже школу а-ля Михаил Чехов создать. Получалось неважно, да к тому же она попивала. А попивая, теряла последние шансы пробиться. Теряя шансы, прикладывалась к бутылочке еще крепче...

Ну вот, а Олег в это время бил по клавишам. По десять часов в день, по четырнадцать часов в день. Был аккомпаниатором в балетных школах и студиях. И это он предложил своей жене после 35 лет совместной жизни в зарегистрированном браке... снова жениться. Только уже по-настоящему, в церкви. И сочетались церковным браком, взяв в свидетели моих друзей, старых эмигрантов.

Однажды я сидел у них в их небольшой квартирке. Олег только что пришел с работы. Машинально потирал натруженные пальцы. Жена его уже с бокалом бродила из кухни в гостиную, что-то рассказывала о своих былых успехах. Она только что вбухала три тысячи долларов в еще одну попытку создать театральную студию. И снова ничего не вышло. Богемные юноши и девушки из Сохо и Нохо пришли, послушали, посмотрели, выпили дешевое вино, съели сыр с солеными печеньками – и разошлись.

Я спросил Олега, где они взяли эти деньги? Он показал на свои руки:

-Бью по клавишам, Николай, вот что-то получается.

Я даже не задал вопрос, я только посмотрел на него. И он ответил:

-Каждый несет свой крест...

Кстати, а трое детей их выучились, женились, вышли замуж, создали нормальные американские семьи, и много позже я был свидетелем, как Олег радовался встречам с внуками, двумя сорванцами, как прикрикивал на них: ну-ка, говорите по-русски! Нечего с дедом разговаривать на своем тарабарском языке! Никаких «хайд-энд-сик», это по-русски называется «прятки», ну-ка повторите – прятки, а то не буду с вами играть!..

Недавно я встретил такую статистику по РФ, помещенную давней заочной знакомой (моя работа «Масонские игры Путина») Лилией Шевцовой из Карнеги-Центра в Москве, с ее же комментарием:

“Тем временем 22% (!) взрослого населения хотят уехать из страны и 28% молодежи готовы уехать из России «навсегда». Следовательно, наиболее динамическая часть общества не намерена бороться за возрождение страны. Агония приближается быстрее, чем наше осознание ее неотвратимости».

Каждый пятый! Это много. И это хорошо, так как не все потеряно для нации, которая для себя уже решила, что с режимом можно бороться только одним способом – эмиграцией. Система подавляет ложью, двойными стандартами, передергиванием фактов, разрушением морали, промывкой мозгов, откровенным насилием, взрывами жилых домов, звериными войнами, издевательством над самими основами человеческого бытия? Народ начинает понимать: чтобы выжить и сохраниться, надо уходить.

Как я прочитал на одном из российских сайтов недавно: «Вместо того чтобы собираться на улицах [чтобы протестовать против режима], некоторые тихособирают чемоданы, в поисках свободы посредством эмиграции».

Наши русские, когда я рассказываю им, в ответ на это – все, как один: и правильно делают!

Любимый вопрос, на который, считается, нет ответа: «Да кто вас там ждет? Будете за копейки вкалывать на капиталистов. Если повезет, конечно, и вы вообще найдете работу...»

И приводят примером выдержку из письма одного эмигранта, как это сделал мой другой заочный знакомый, московский писатель Черкасов-Георгиевский:

"Никакой пенсии политэмигрантам не положено. Забудьте про это. Пенсия тут – это отчисления из Вашего же заработка во время Вашей активной трудовой деятельности. Исполнилось 65 и никаких отчислений? Хорошо, начислят социальное пособие по старости, долларов 300 в месяц (я говорю о Нью-Йорке, в других штатах может быть больше или меньше). Эти деньги государство берет у нас, работающих, из наших налогов... Работа моя тяжелая, физическая, на износ. Это, поверьте, не в кабинете сидеть и не перекладывать бумажки. Ребята, намного меня моложе, через 5-6 лет такой работы ложатся на операции. Меня пока Бог бережет. Так что, тут не борьба за тепленькое местечко, а борьба за жизнь".

Здесь я сделаю необходимое признание. В.Г.Черкасов-Георгиевский по какой-то причине не упомянул, кому принадлежит этот пассаж. А между тем процитированный отрывок принадлежит автору данной статьи. Совершенно верно, это из моего личного письма Владимиру Георгиевичу.

Необходимо также сделать поправку к описанию меня В.Г.Черкасовым-Георгиевским: уехал я не потому, что «хотел самореализоваться писательски на старорусские темы, не шибко популярные в РФ», как он соообщает обо мне. Тем более, что тогда, в первой половине 90-х, на старорусские темы и не писал ничего.

Писал и публиковал тогда я на самые что ни на есть современные темы: как члены КПСС в мгновенье ока стали «демократами», как продолжали грабить мой народ, как номенклатура проводила приватизацию в своих интересах, как нас кидали всякие Ельцины, Чубайсы, Шахраи, Гайдары, как Система породила при помощи КГБ организованную преступность, всех эти «солнцевских», «тамбовцев», «люберов», «япончиков», «тайванчиков» и прочую пакость, как например, тот же Жириновский со своим подмошенком Венгеровским через сербского генерала получили два миллиона долларов на оплату нашим «диким гусям». Только русаки, поддавшись на посулы Жирика и отправившись воевать в Сербию, тех денег не видали. Пули и осколки – а не доллары, вот что они получили. Даже хоронить их было не на что. И было дело, что два «диких гуся», вернувшись, попросили меня забрать и отвезти их павшего товарища, и поскорее. Так как работники аэропорта Домодедова требовали 1200 долларов за день, а иначе обещали труп выкинуть из холодильника.

После публикации этого случая подмошонок Венгеровский звонил мне в редакцию: «Ты хочешь, чтобы мы приехали и разобрались с тобой?» А мне, Владимир Георгиевич, таких слов говорить нельзя, у меня может случиться сбой в мышлении, я могу ответить: «Приезжай, питух! И если ты не приедешь, то я поеду к тебе!» А когда он не приехал, то мы с ребятами отправились разыскивать его... И это один из, наверное, сотен подобных случаев моей журналистской и публицистической деятельности.

Именно этим я занимался, и не из московского кабинета, не с двойным российско-израильским гражданством, как какой-нибудь А.Минкин. А работал, как говорится, «в поле», в провинции, в непосредственном контакте и ближнем бою с «князьками мира сего». Так что когда мой американский адвокат здесь все выслушал и записал, прикладывая документы и публикации, то посмотрел на меня остолбенело и спросил:

-Николай, почему тебя все-таки не убили?

Тут я в свою очередь растерялся. Но что ответить ему? Что Господь хранил? А почему не хранил тогда Святослава Федорова? Или позже – Юрия Щекочихина? Ответить ему, что меня прикрывал и защищал мой народ, тот русский, почти убитый, добиваемый Системой народ? Бабушки во двориках, старики-ветераны, что-то зудящие о проклятых «демократах», заводские мужики, менты-милиционеры, упрямые опера, которые делали свое мужское дело, тетки-торговки с рынка, комочники из своих «киосков», и даже затюканные сов-интеллигенты... Но это и вовсе за пределами понимания ими, американцами, сугубыми индивидуалистами.

Ну, а с другой стороны, разве не прятал народ этой страны парнишку, который стал взрывать клиники, где делают аборты? Все федеральные власти, в первую очередь ФБР, прокуроры, спец-агенты, а также полиция и прочие, - на рога встали. Парнишка же им оставлял записки, что-то вроде наших времен гражданской войны: «Москва-Воронеж, хрен догонишь!» И в очередной раз загрузив в свой пикап продовольствия, а самое главное – расплатившись за все (!!!), снова исчезал в изумрудных горах Кеннтакки.

Что касается льгот или пенсий за какие-то политические выслуги перед Америкой, то могу еще раз подтвердить, что все так, как я писал В.Г.Черкасову-Георгиевскому. Возможно, кто-то сумел получить некие финансовые впрыски. Но это было не со мной. Я сюда не за пенсиями приехал, хотя тоже уже далеко не молод. Там, в порабощенной стране, я делал что мог не ради похвалы какого-нибудь Клинтона-Киссинжера, а для освобождения моего народа. Здесь я делаю то же самое и для того же.

Для новых эмигрантов, честных, приехавших часто на последние копейки, не для Березовских с ворованными с помощью кремлевской Системы миллионами,  Америка начинается с труда. Это надо запомнить раз и навсегда. А раз не хватает мозгов на легкий и хорошо оплачиваемый труд, то будешь заниматься тяжелым, на износ. В этом не я первый, не я последний. Работаю рядом с американцами, у большинства высшее образование... Выводы делайте сами.

Кто нас здесь ждет? Есть ответ на этот вопрос. Никто нас нигде не ждет! Но почему нас кто-то должен ждать? Что в нас такого особенного, чтобы нас ждали? Чтобы те же американцы делились с нами своим наработанным? Когда-то их прадеды и пра-прадеды добрались до этих берегов, хватались за любую работу, становились землекопами, грузчиками, шахтерами, лесорубами, каменщиками, дорожными рабочими, ковбоями, работали на фермах, на подсобных и временных работах. Их жены, сестры, невесты шили по 12-14 часов на фабриках, работали официантками, уборщицами, машинистсками, стояли в пекарнях у печей, варили кленовый сироп, набирали соседских детишек и сидели с ними за гроши... Но этот тяжелый, часто неблагодарный труд давал возможность содержать семьи. Дети их уже старались получить образование, становились техниками, менеджерами, учеными, инженерами, военными, проповедниками, врачами, адвокатами.

Так почему же эти дети или дети этих детей, внуки и правнуки тех эмигрантов должны ждать к себе каких-то странных людей? Которые не говорят по-английски. Которые ходят сгорбившись и смотрят исподлобья. Которые тяжелых работ избегают и между собой об Америке говорят: «Это же страна непуганных идиотов!» Так как они убеждены в своем превосходстве над американцами, то пытаются сорвать где можно и что можно. И убежать.

Но им невдомек, что американцы, даже самые простые, с виду наивные, улыбчивые и доверчивые, имеют свой исторический и социальный опыт. У них своя национальная психология, свой острый взгляд – и поверьте, лучше бы такой «турист» не считал их «непуганными идиотами». Потому что американцы народ крепкий, толковый, очень похожий на нас, русских, той поры, когда у нас было свое государство, когда была русская власть, русский царь, русская армия, русские сословия, и кстати, законоуложение Российской империи, основанное на незыблемых догматах православия.

Вот почему нам, русским, слущившим с себя советчину, вдруг оказывается легко жить в этой стране. Например, нередко нам задают вопрос: вы родились здесь? Чаще мы  пожимаем плечами: разве вы не слышите акцент, мой неистребимый русский акцент?

Оказывается, слышат. Но почему-то считают, что мы родились где-то здесь, недалеко, возможно, воспитывались в закрытой общине. Потому что, в целом, у нас те же моральные и социальные ценности, что и у них. Мы веруем в Бога, уважаем труд, какой бы он ни был, чужого не возьмем, потому что это грех, стоим за нерушимость семьи, за то, чтобы у мужчины была одна жена на всю жизнь, чтобы дети воспитывались в уважении к старшим, чтобы государство было ответственно перед людьми, чтобы каждый человек мог высказать все, что он думает о властях, и чтобы власти, питающиеся нашими налогами, слушали и слышали, что им говорят люди.

Да, нас, эмигрантов, никто и нигде не ждет. Не буду говорить о Европе, но в Америке, стране созданной эмигрантами, ценность твоя в том, насколько нужен ты оказался этой стране. Насколько упорен ты в своем желании счастья. Насколько энергичен и целеустремлен к своей цели.

Президент США Джон Кеннеди сказал замечательные слова, которые нередко повторяются и в печати, и по телевидению, и везде, где заходит разговор о сути нашей жизни в Америке: «Не спрашивай, что может сделать страна для тебя, спроси, что ты можешь сделать для страны!»

Лозунговая жизнь в СССР многим из нас обрыдла еще там, и потому поначалу мы не воспринимаем этих слов во всей их американской глубине. Но прожив в Америке на сегодня дольше, чем где бы то ни было, теперь, допустим, я лично восхищаюсь прозрением Дж. Кеннеди. Эта земля – благодарна! Ты сделаешь ей на цент, она возвращает тебе долларом. Эта страна благословенна. Она возвращает тебя к Богу, и мы здесь снова становимся теми, кем Он нас создал – русскими!

И тут повторяется, что ранее происходило и с первой, и со второй волнами эмиграции. Очень скоро, неизвестно какими путями, но мы приходим к успеху – к материальному, а главное, что к духовному.

Материальный успех внешне более заметен. Это хорошая работа, приличное жалование, машина (две, три), дом, образование для детей, запасы на старость, разные вложения в ценные бумаги, пенсионные фонды, размеренный и правильный образ жизни... Помню, в середине 90-х годов, когда я только приехал в США, мои друзья-старики пригласили меня с собой в гости к одному тоже «новоприехавшему».

Сергей В. оказался невозвращенцем из загранкомандировки в Англию в 1987 году. Жену он взял из русских немок, или немецких старых русских. В 1990-ом переехали в Америку. Выучился на компьютерщика, хотя самому уже за 30. Жена, с твердым немецким акцентом по-русски (впрочем, с очень богатым русским), еще училась во время нашего визита на врача. Работала в медицинском офисе, а по вечерам ездила на лекции и занятия. Обе их девочки в элитной частной школе.

Что же мы видим: дом на два этажа, в гостиной люстра сияет, паркетный пол, зеркала в полстены, как в «Унесенных ветром». Чудесно сервированный стол. Перед тем, как взяться за ложки-вилки, все к красному углу обернулись. Молитва. Девочки тоже читают. После последнего «Аминь!», хозяин радушно приглашает отведать, что Бог послал.

Ужин удался на славу. Закуски, салаты, паштеты, основные мясные и рыбные блюда. Мужчины, конечно, отпробовали водочки. Дамы предпочли по бокалу вина. Разговорились. Стали петь: «Степь да степь кругом...», «Гори, гори, моя звезда...» На дессерт, как принято у американцев, мороженое. А потом хозяин отвел меня к своему кабинету, вынес оттуда несколько охотничьих ружей. Ну, кое-что в ружьях я понимаю. И когда у тебя в руках ружьишко стоимостью в 8-12 тысяч долларов, то ты можешь догадаться о настоящих доходах в этом доме.

-Тяжело начинали? – спросил я Сергея.

-Как все, - ответил он. – Я на двух работах и в колледже, жена – по уборкам да в сиделках, даром что немка по воспитанию. А может, благодаря этому. Она, между прочим, меня к церкви приобщила. Я ж, как все оттуда, атеистом рос. 

Потом мы не раз встречались то в Ново-Дивеево, то в Синоде на 93-й улице Манхеттена. Девочки их росли, становились невестами, их русский, поначалу не очень уверенный, с годами все улучшался. После так называемого «объединения церквей» я эту семью больше не видел. Может быть, переехали в другое место, может быть, остались с Лавром (Шкурло) и Синодом РПЦЗ МП, а у меня туда больше ходить не было никакого желания... Почему-то думается о первом.

Духовный успех – точнее, духовное прозрение и наставление на путь Христов, - происходит без особых видимых примет. Мы тут просто как бы освобождаемся от всех наростов, наплывов, болезненных опухолей советского менталитета. Мы становимся свободными, но в то же время самодисциплинированными, уважающими порядок, знающими, зачем мы пришли в этот мир, и как нам в свой час надо будет уходить.

Мы начинаем искать Бога, мы возвращаемся к Нему. Потому что вдруг понимаем, что в тот час, когда земной путь будет окончен, нам придется держать последний ответ перед Ним. Придется отвечать: а жил ли ты так, как Он заповедал? Отдавал ли ты Господу последние две лепты, как та вдова? Помогал ли ближнему своему, любил ли его, как самого себя? Не предал ли ты своего единоверца? Не смалодушничал ли перед разъяренной толпой? Не солгал ли, а если так получилось, то не упорствовал ли во лжи? Нашел ли в себе силы покаяться? Обратил ли свое лицо к Богу?

Несколько лет назад мне в руки попал уникальный документ. Русский человек, кубанский казак, сотник Черешня, рассказал о своей жизни. Всего на двух или трех машинописных страничках. Как участвовал в обеих войнах, в гражданской и второй мировой. Как перебрался после в Америку, в штат Нью-Джерси. Как трудился, горбатился на разгрузках вагонов и огромных автомобильных фургонов. Как брал две-три работы, да еще по ночам учился. Как здесь, уже в возрасте под пятьдесят, закончил свое образование и стал юристом. Американским адвокатом. Работал... по иммиграционным делам, помогая русским беженцам зацепиться, удержаться, устроиться в этой стране.

Создал семью славный казак Черешня, фамилию переделал на американский лад, стал мистером Черри, что во-первых, подходило для публичных выступлений в суде, а во-вторых, совершенно соответствовало казачье-кубанскому оригиналу. Вырастил и дал образование своим двум сыновьям. Материально и финансово так обустроился, что ежегодно отчислял бедным тысячи долларов. Участвовал во многих общественных и казачьих организациях. Был одним из крупнейших благотворителей в церкви...

Меня поразили слова старого казака, подводившего итог своей жизни: никогда, ни у кого ничего не просил, не брал, всего добивался своим трудом, сам потом отдавал, и Господь миловал!

Кто ждал участника войн, раненого и контуженного, но несогнутого казака Черешню в Америке? Никто. Сам приехал, никого особенно не спрашивал. Трудился, молился, снова трудился. Никаких пенсий или льгот не клянчил. Выучил английский, добился высшего образования, оказался востребованным и своей казачьей общиной, и всей страной. Прожил достойную и честную жизнь.

На таких примерах мы, русские в Америке, укрепляемся в своей правоте. Не землей, даже не хлебом, но духом Господним мы живем здесь, и в этом суть и смысл православного подхода к жизни.

Не очень доказательно прозвучало обращение В.Г.Черкасова-Георгиевского к двум другим оценщикам эмиграционной жизни. С первых же слов, с самого зачина было ясно, что эти несчастные – так называемые «неудачники».

Один пишет: «"Главное, что я хочу Вам написать, таково: американцы -- сволочи. Они тоже продались Путину, как и все остальные. В руководящих кругах США российский агент сидит и агентом погоняет...»

И дальше: «Достаточно сказать и то, что сейчас американцы меня преследуют по указке Кремля. Я лишился всего. У меня нет ни работы, ни дома. Живу... из милости. Мои статьи в Интернете ОДНОВРЕМЕННО начали исчезать... и с русского, и с АНГЛИЙСКОГО Интернета. Америка становится похожей на Россию».

Я понимаю, что это крик души человека. В этом крике есть некоторая доля правды. Например, что политический эстеблишмент США, озабоченный только своим собственным процветанием, может принять любую сумасбродную доктрину в отношении РФ. Например, что там установилась своеобразная, но демократия (!?!?). Или например, что политическая стабильность в РФ стоит того, чтобы не замечать, что это стабильность анти-народного, бесчеловечного режима. Потому что политически стабильная ядерная держава все-таки не такая головная боль для Вашингтона, как нестабильная ядерная держава.

При этом в прессе США постоянно циркулирует трезвое и правильное понимание: что режим в РФ преступный, воровской, высшие эшелоны власти – из офицеров ФСБ. Что экономика РФ все так же аномальная, вне рыночных законов, а потому честный бизнес с ними получается плохо. Что элементарные права человека в РФ системно нарушаются. Что нет свободы слова, печати, других СМИ. Нет свободы собраний, волеизъявления. Что инакомыслящие – в том числе инаковерующие, не верующие в человека или в идолов, а верующие в Господа! – там подвергаются репрессиям. Что выборы во власть – это фарс, к которому снова и снова прибегают для одурачивания населения РФ.

Однако утверждение, что американские власти будут преследовать политбеженца по указке Кремля – это слишком! Объясню почему мне так кажется. Прежде всего, человеку дали политубежище. А это значит, что наше могущественнное государство берет его под свою защиту. Однако человек не понял, что значит «защита». Это совсем не значит, что государство будет теперь поить и кормить его. Это значит только одно: тебя преследовали в твоей стране, но в Америке мы им тебя преследовать не позволим! На это у нас есть достаточно сил и средств.

Другое обстоятельство не прошло мимо меня. У человека нет ни работы, ни дома. Живет он «из милости». Этого я не принимаю, так как сам прошел путь от нелегала, от безработного, лишенного законного права на труд – до гражданина этой страны, если и не богатого, то достаточно обеспеченного, обычного среднего американца.

Жалоба не может быть принята, потому что даже сейчас, в период кризиса, работ в Америке много. Это не легкие виды работы, не самые выгодные. Тем не менее, скажем, если я сегодня потеряю свое место, то я знаю, что через три-четыре недели я найду другое. Пусть работу не такую денежную, пусть без ряда так называемых «бенефитов»: оплачиваемый отпуск, больничные дни, дни для личных дел, двойная оплата, если работаешь в национальный праздник. Но это будет – работа! А значит, еженедельный доход в дом. Значит, приличное жилье, спальня с кондиционером, душевая с постоянной горячей водой, кухня с газовой плитой и холодильником... Значит, машина всегда на ходу, за услуги всегда уплачено, телефон (воду, электричество) мне не отключают, должником не называют.

И уж нет никаких сомнений, что просить к себе «милости» у людей я не буду. У Бога – да! Но так уж мы созданы. Мы всегда у Него просим милости к себе, до последнего дыхания повторяя молитву: «Господи, спаси и сохрани!»

Полезный совет этому человеку дать нетрудно: найди работу. Любую! На 6-7 долларов в час, на 40-50 доларов в день. Не скули, что тебе жалко своей жизни, что ты звереешь от одной мысли, что 8 часов в сутки у тебя работа отнимет. Господь сказал не только Адаму, но всем нам: «в поте лица своего будешь есть хлеб, пока не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Бытия, 3 – 19). Как же можно идти против воли Господа?

Становится ли Америка похожей на РФ, как пишет этот человек. В каком-то смысле – да. Особенно при последнем нашем президенте, Бараке Обаме. Парень из Белого Дома говорит одно, но делает совсем другое. Совсем как партноменклатурщик эпохи недоразвитого социализма. Здравых идей он не принимает, здравомыслящих людей, например, таких, как генерал Стэнли Мак-Кристал, увольняет. Планы, чреватые социальным гниением, пытается воплотить в жизнь. Взять тот же план по реформе здравохранения. Или например, проявляет полную солидарность с гомосексуальным меньшинством, что, мол, они могут даже в законные браки вступать. А в то же время крупный частный сектор укрепляет свою корпоративную власть, зачастую в подавление гражданских прав. Банки (и банкиры, конечно) получают огромные деньги, - централизованно! - чтобы «встать с колен». И конечно, продолжают жрать на коленях, мало заботясь о реальной экономике. Это уже явная отрыжка социализма!

И все-таки процессы в этой стране иного свойства. Они динамичны, они всегда дают надежду на улучшение жизни. Вот почему мы, эмигранты 90-х, так или иначе, но в 2010-х живем гораздо лучше, чем по приезду. Во всех отношениях лучше, нередко вызывая зависть у урожденных американцев. И есливсего за 1989-1999 годы, по российским данным, из РФ в дальнее зарубежье выехало на постоянное место жительства 1046 тысяч человек, то даже при неблагоприятной иммиграционной политике в первом десятилетии 21 века нашего брата эмигранта стало еще на полтора-два миллиона больше.

Три миллиона ушли на волю! Это говорит само за себя.

Второй мой виртуальный оппонент, по-видимому хлебнувший эмиграции не с того края, пишет: «Я прошёл путь полулегального иммигранта в Канаде, приехавшего без статуса и без денег - это очень тяжёлый путь - я жил в ужасных условиях, очень тяжело (физически тяжело) работал, прошёл через массу унижений (начиная с бытовых унижений - многие англичане и американцы уверены, что если ч